Давно закончилась осада... (сборник) - Крапивин Владислав Петрович - Страница 170

Ховрин не стал утешать. Сел рядом, положил Оськину голову себе на колени, стал гладить волосы. Оська глотнул слезы и прошептал:

— Я только не понимаю: почему он меня сразу не кинул за борт. Со скобой на шее… Меньше возни было бы.

— Наверно, рассчитал: если откроется, его не смогут обвинить в убийстве. “Я, — скажет, — просто привязал мальчика к контейнеру, чтобы шума не было…” Всех убеждал бы в этом… а может, и себя…

— Ховрин, а вот такие, как он… они люди?

— Увы. Как ни странно, да… Только другой породы… Хорошо, что он не успел выстрелить. Мог бы и попасть. Что я сказал бы тогда твоим родителям?.. Господи, а что я скажу им теперь?

— Ничего. Прокатились на яхте… Я маленько ободрался, зацепился за трос.

— Сегодня — ничего. Завтра — ничего. А потом все станет известно. Я же не могу не дать материал в газету. А тебе, наверно, придется давать показания, ты один из главных участников… Мама и отец после этого не подпустят тебя ко мне на полмили…

— Ховрин, ты же ни при чем! Я сам полез на “Согласие”… Можешь даже отлупить меня за это линейкой!

— Спасибо за разрешение.

— Ховрин… а с мамой Норика и с другими теперь что будет? Их… куда?

— Сперва, наверно, поселят на погранбазе. А там будет видно…

— Их не выдадут?

— Едва ли. После истории с контейнером наше правительство не захочет выглядеть пособником убийц…

— А когда Норик сможет увидеть маму?.. Ховрин, ты чего молчишь?

— Ось…

— Что?!

— Не вскакивай… Я сразу хотел сказать, да не решался…

— Что?! Они убили ее?!

— Нет, что ты! Но ее и еще двух женщин не оказалось среди арестованных.

— А где они?!

— Те, кто был в контейнере, сказали, что этих троих отделили еще при посадке. Увели куда-то…

Вот так… Минуту назад была в Оське усталая радость победителя, и разом — нет ее! Только боль в затылке и ободранных ладонях. Только опять гадкий запах во рту. Только…

— Оська! Только не вздумай снова слезы пускать!

“Слезы, не слезы — какая разница? Это ничего не изменит. Ни-че-го…”

Между кокпитом и бортом была неширокая полоса палубы. Оська лег на нее грудью. Свесил руки и голову. Внизу, в метре от палубы, бежала назад бурливая вода. Зыбь по-прежнему подымала и опускала “Маринку”, только быстрее, чем ночью — потому что шла навстречу. Потом сделали поворот, и ветер опять стал почти попутным. Вода была зеленой и прозрачной, потому что совсем рассвело. Открылся Город. Из-за него выплывало золотое солнце.

Каким праздничным, каким победным был бы этот рассвет, если бы…

А теперь что? Теперь еще хуже, чем прежде. Раньше хоть было точно известно — везут в Цемесск. А теперь где искать ее, маму Норика? После того, что случилось, упрячут неизвестно куда.

“Это я виноват…”

Видимо, сказал это Оська вслух.

— Ни в чем ты не виноват. Наоборот.

— Ага. Скажи еще: “Ты сделал все, что мог”.

— Ты сделал все, что мог. Даже больше…

— Норику от этого будет не легче.

— Да. Но тебе должно быть легче.

— С какой стати? Если ему плохо… Что я ему скажу?

— Пока ничего не надо говорить. Сперва попытаемся что-то узнать… Может, все еще повернется по-хорошему.

Но Оська не верил, что повернется по-хорошему. Раз уж сорвалось, покатится под уклон. Всё хуже, хуже…

Но почему вышло именно так ? Может, потому, что он потерял барабанщика?

А если бы не потерял? Не все ли равно… Оська чувствовал, что злые дела множества взрослых людей сильнее волшебства всех на свете ольчиков… если даже верить в это волшебство всерьез…

Шарик на цепочке вдавился в Оськину грудь. Оська повозился, вытащил шарик, зажал в кулаке. Гладкая бусина быстро затеплела. Словно даже толкнулась в ладони…

“И ты не можешь помочь, — без упрека, устало сказал ему Оська. — И Даниэль…”

Но все же где причина неудачи? Ее не могло быть! Оська же чувствовал! Всё шло по велению доброй судьбы! Даже машина времени работала на успех! В неудаче была дикая неправильность — словно нарушение законов природы!

А может, все это опять сон?

…— Ховрин, — сказал из рубки девичий голос, — тебя на связь. Подойди.

— Кто?

— Командир Юра…

Ховрин легко хлопнул по Оськиной спине.

— Подожди. Не вздумай кидаться за борт. Я сейчас…

Миновали маяк на Казачьем мысу. Потянулся желтый берег с развалинами древнегреческого полиса. Солнце брызгало навстречу. Оська закрыл глаза…

— …Ось…

— Что? — И глаз не открыл.

— Ось… — осторожно сказал Ховрин. — Юра сообщает: те трое нашлись… Да тихо ты! Черт… Как пружина… Их держали почему-то отдельно, в трюмном отсеке. Теперь они все вместе…

— И она ?

— И она… Капитан раскололся. Кричит: “Я не виноват, меня заставили, мне угрожали!” Все валит на боцмана, который оказался и не боцман вовсе, а начальник конвоя… Ось, а вот это не надо. Теперь-то зачем реветь? Не смей.

— Буду… — И Оська уткнулся носом Ховрину в грудь.

Минут через двадцать подошли к пирсу. Здесь стояли катера и парусники Ковалевского яхт-клуба.

Еще издали Оська увидел Норика. Тонкую фигурку в желтом, с черным кругом на груди — будто мишень.

Как он узнал? Как отыскал эту загородную базу? На чем приехал в такую рань?

Едва шхуна чиркнула бортом о кранцы, Оська вылетел на пирс.

— Чип, привет! — Он уже смыл забортной водой слезы.

Норик не ответил и смотрел мимо.

— Норик… ты чего?

— Ничего… Я вчера вечером зашел к тебе, а мама твоя говорит: “Он ушел в плавание на ночь”.

— Ну… да…

— И не мог позвать меня? — полушепотом сказал Норик.

— Я… не мог. Честное слово.

— Ну… тогда хотя бы не скрывал, что идешь на яхте. Ты ведь знал про это с утра.

— Знал…

— Боялся, что буду проситься с тобой?

— Да, — вздохнул Оська. Потому что это была правда. — Ты стал бы проситься, а тебе нельзя.

— Хватит уж нянчиться с моим сердцем! — Норик метнул в Оську ощетиненный янтарный взгляд. — Я вам не инвалид!

— Не в этом дело! Дело в том… что…

— В том, что это измена, — тихо и неумолимо сказал Норик. — Говорил про сигнал: “Держаться вместе, соединенно”, а сам…

Повернулся и пошел. Локти торчали, лопатки сердито двигались под юнмаринкой, словно хотели сбросить со спины черный круг-мишень.

Он уходил, как уходят насовсем.

Этого еще не хватало!

Оська бросился следом. Мелкий гравий врезался в босые ступни — сандалии-то остались на “Согласии”. И попал под ногу торчащий из гравия булыжник…

Что ж, природа требует равновесия. За победы и радости надо чем-то платить. Оська заплатил болью в пальцах правой ноги и разбитым локтем. Сел, помотал головой. С локтя крупно закапало на гравий.

Норик уже не уходил. Обернулся, уронил руки, смотрел на Оську, округлив рот.

— Ч-черт, и платка нет… — Оська, морщась, зажал локоть.

— У меня есть, вот. Чистый…

— Спасибо, Норик…

— Дай, я замотаю… Ух как рассадил.

— Сон в руку, — вздохнул Оська. — Хотя во сне была нога. Даже обе…

Норик непонимающе молчал. Затянул узел. Потом сел на гравий рядом, проговорил — без упрека уже, а со скрытой виноватостью:

— Думаешь, мне так уж хотелось на яхту? Просто обидно… Я боялся…

— Не бойся, Норик…

— Я боялся, что ты не вернешься к середине дня. А мы с тетей Зоей после обеда уезжаем в Цемесск. И когда я вернусь, неизвестно. Вдруг больше… совсем…

Словно ощущая спиной и плечами тяжесть ночных событий, Оська сказал:

— Не поедете вы в Цемесск, Норик.

— Почему?!

— Не поедете. Не надо вам…

“Но почему?” — заметался в глазах Норика возмущенный вопрос.

“А вот потому”, — улыбчиво шевельнул губами Оська.

Возмущение у Норика метнулось опять. Пропало. Вместо него — удивление… догадка… недоверие… надежда…

— Ось…

— Да, — сказал Оська. — Да, Норик… — И стал тянуться зубами к узлу на локте, будто хотел поддернуть платок. Думаете, это легко? Тянулся, тянулся… чтобы не разреветься снова.