Мир по дороге - Семенова Мария Васильевна - Страница 64

Считалось, что каменоломни Канары располагались в десяти днях пути от столицы. Постоялые дворы и харчевни здесь были передвижные, в тех самых кочевых жилищах, натянутых на косые решётки. Дорога меняла русло, словно прихотливая степная река, и они следовали за дорогой.

Теперь в нательном поясе Волкодава сохранялась маленькая коробочка. Она таила комочек земли из холмика у заставы, где домашняя служанка по имени Арзуни когда-то ждала сына.

В памятный вечер на улице Сломанного Стремени Волкодав с Иригойеном закутали промокшую мать Кендарат своими плащами и только собрались возвращаться на постоялый двор, когда из ворот, не жалея бисерных туфель, к ним выбежал Саал Тейекен.

«Почтенные… Почтенные… – не очень связно повторял он, захлёбываясь слезами. – Куда же вы… Что же вы так… Идёмте скорее, идёмте…»

«А этот человек не вполне лишён совести», – вполголоса заметила жрица.

В Халисуне, как и во многих других странах, избалованных солнечным теплом, зиму коротали кое-как. Вот и в доме Саала в хозяйских покоях довольствовались жаровнями. Единственный сколько-нибудь правильный очаг находился на кухне. Пока мать Кендарат переодевалась в сухую одежду, огонь под вмазанными котлами развели такой, что на стенках начал выгорать многолетний налёт, столь ценимый стряпухами.

«Матерь Луна, благослови этот дом, где сегодня совершается столь благое и доброе дело, – негромко произносил Иригойен. – Да пребудут резвыми могучие жеребцы и плодовитыми – смышлёные кобылицы. Да родятся под Лунным Небом хлопок и виноград, да поселятся изобилие и счастье под кровом, где даруют волю рабам…»

Медная серьга, некогда носимая Арзуни, теперь болталась в ухе девчонки на побегушках. Серьгу быстренько заменили, и милостивый господин Саал бросил её в открытую топку. Руки у него ещё дрожали. Он ни на шаг не отпускал от себя приёмного сына. Тот на всякий случай хмурился, не вполне понимая, в чём дело.

Шустрая девочка всё потирала намятое ухо. Несколько мгновений она провела без невольничьей бирки, и это едва ли не впервые навело её на дерзкие мысли.

«Я, оказывается, ходила со счастливой серьгой, – пробормотала она, думая, что её не услышат. – Я тоже себе летучую мышь поймаю на чердаке!»

Волкодав понимал, что выработки, откуда везли огромные глыбы, по природе своей не могли походить на самоцветные копи. Однако ничего с собой поделать не мог – помимо разума ждал впереди гор, изгрызенных тесными норами и ответвлениями забоев. На восьмой вечер ему показалось, что над хмурым западным окоёмом явила себя плотная широкая туча. Ветер как раз дул с той стороны, рваные клочья довольно быстро летели над головами, но эта туча не двигалась.

– Вот и Канара, – сказал Иригойен.

Непомерный утёс нарушал ровную степь, вырастая из неё громадным цельным горбом. Словно круглая голова сыра, с одной стороны попорченная мышами. Подойдя ближе, венн убедился, что горы, тревожившие его память, были здесь явлены, можно сказать, своей противоположностью: огромной открытой ямой, выгрызенной в теле Канары. Камень выбирали уступами, плавно сбегавшими к широкому огороженному двору. Середина выломки уже изрядно заглубилась под землю. Чем ниже, тем чище был камень, тем меньше портили его крупные и мелкие трещины. После каждой непогоды на дне скапливалась вода. Чтобы она не мешала работам, мулы с завязанными глазами вращали две большие черпалки.

Ещё Волкодав ждал стражи. И она здесь, конечно, была, притом весьма нелюбезная. У въезда во двор троих путников окинул оценивающим взглядом бородатый копейщик в стёганке и войлочной шапке.

– Дешёвый камень во-он там, – буркнул он, указывая кожаной рукавицей.

Поодаль громоздился целый холм обломков и щебня. Волкодав невольно поискал глазами подбиральщиков, роющихся в поисках самоцветов, пропущенных другими рабами, но вместо них увидел повозку, нагруженную мешками, и служителя, убиравшего большие весы. Благоверные халисунцы, не жалевшие денег на то, чтобы полдня выдержать Посмертные Тела своих близких в самых святых местах Садов Лан, не пропускали случая приобщиться хоть маленького кусочка Канары. Прежде обломки пытались красть. Святотатцев ловили и размыкивали конями на улице Сломанного Стремени. Позже кто-то сообразил, что обида родовитым мертвецам творилась невеликая, а выгода казне могла набежать вполне ощутимая.

– Спасибо, добрый страж, но мы здесь не за этим, – ответил Иригойен.

– А зачем ещё? – удивился копейщик.

И правда, кому и что могло здесь понадобиться, кроме камня?

– Скажи нам, добрый страж, в какой стороне мы найдём ватагу мастера Гаугара, с которой по-прежнему не сравнится на этих добычах никакая другая?

Мороза не было, но ветер проницал любую одежду, особенно если стоять на одном месте. Стражник потёр нос рукавицей:

– На что вам Гаугар?

– Мы надеемся, он укажет нам могилу одного каменотёса, работавшего здесь когда-то.

Копейщик вдруг развеселился.

– Гаугар вам укажет, – хмыкнул он в бороду. – Только не могилу раба, а путь в Беззвёздную Бездну, да выберет, который позаковыристей… Ступайте вон туда, где грузят телегу, там дальше спросите.

Вот уж чего Волкодав ни под каким видом не ждал, так это того, что мастер Гаугар окажется женщиной. Такую женщину не всякий день встретишь. А удостоившись, не скоро забудешь. Кряжистая седовласая рабыня была сложена почти по-мужски и неимоверно сильна даже на вид. Она годилась в дочери Горбатому Рудокопу, каким того описывали легенды. И зубило в мозолистой руке Гаугар было, судя по звону, из отличнейшей стали. А как она материлась, если что-то, по её мнению, шло вкриво!..

– Здравствуй, почтенная госпожа, – поклонился ей Волкодав.

Мыш, не жаловавший холодной погоды, выглянул у него из-за пазухи, чихнул и вновь спрятался. Гаугар смерила венна насмешливым взглядом. У неё были маленькие, пристальные ярко-голубые глаза. Она, конечно, заметила длинные волосы Волкодава и то, что он не носил рабской серьги.

– И тебе поздорову, – отозвалась она погодя. Очень неспешно и обойдясь безо всякого «господина».

Ватажники Гаугар держались с тем же достоинством, что их мастер. Таковы люди, которые делают значительную работу, делают её лучше всех и понимают, как нелегко показалось бы на их месте другим.

– Я пришёл издалека, – сказал Волкодав. – Будет ли мне позволено поработать рядом с тобой во имя Хетара, укрепившего своей кровью Посмертное Тело прежнего государя?

Ватага как раз отделяла от утёса глыбу с большой сундук. По разметке уже просверлили глубокие дыры и теперь забивали деревянные клинья, чтобы поливать их кипятком.

– Рядом? Чести много, – с прежней основательностью ответила Гаугар. – Думаешь, запомнил чьё-то имя и я тебе ради этого позволю хороший камень увечить?

Ватажники засмеялись. Мастер ногой пододвинула Волкодаву обломок величиной с башмак:

– Разбей-ка его сперва хотя бы начетверо…

И бросила венну молоток, с одного конца оттянутый и заострённый лопаткой.

Волкодав поймал его, примерился, перехватил поудобней.

– В руках-то держал когда? – насмешливо спросила Гаугар.

У неё запястья были широченные. Как у любого, кто непомерно трудит их с юности, пока тело ещё растёт.

Волкодав молча опустился на корточки. Он не стал спрашивать, что значит «начетверо». И так ясно, что не накрест, а на четыре ровные дольки, пригодные для кладки или на опору для крепи. Ну а «хотя бы»…

Молоток застучал. Заточка лезвия показалась венну непривычной, но он быстро к ней приспособился. Ватажники побросали работу и сгрудились смотреть. Волкодав мельком отметил про себя, что никакие надсмотрщики с кнутами не примчались подгонять нерадивых. Каменотёсов Гаугар уважали и берегли. С ними считались.

Сделав на камне пять поперечных канавок, Волкодав стал их околачивать, постепенно добавляя силы ударам. Молоток порхал и звенел, радостно и свободно. Когда ответный звон камня, едва уловимо меняясь, стал глуше отдаваться в левой руке, Волкодав ещё раз обошёл крайнюю бороздку, потом резко взмахнул молотком. Первая долька щёлкнула и отвалилась ровно и чисто. Потом вторая, третья и так далее до конца.