Тайны Евразии - Демин Валерий Никитич - Страница 67

Дальнейшая судьба Ерофея Павловича сложилась несчастливо. В ответ на его «отписки» в Даурию был послан крупный отряд, но его предводитель отстранил Хабарова от дел. А дальше повторилось то же, что и раньше: самодур-воевода лишил амурского Ермака имущества и прав, а когда тот принялся возражать, велел избить, заковал в цепи и отправил в Москву, как бунтовщика и смутьяна. В Сибирском приказе долго разбирались, но в конце концов все же разобрались в пользу невинно пострадавшего. Хабарову вернули конфискованное имущество, а царь даже пожаловал его в «дети боярские» (так до начала XVIII века на Руси именовалось мелкодворянское сословие «служилых людей») и дал ему в «кормление» землю в Восточной Сибири. Судя по всему, жизнь «амурского Ермака» закончилась в тишине и покое. По одной – наиболее вероятной версии – он умер в 70-летнем возрасте на Лене-реке в заимке, названном его именем. По другой версии, Хабаров скончался в районе Нерчинска, где уже в ХХ веке на заброшенном погосте была найдена старая могильная плита с истертой надписью «Ерофей Павлович». Тот ли это Ерофей или не тот – теперь знает один Господь Бог…

Так завершилась история русского героя-первопроходца, но не закончилась история дела его – Российского Дальнего Востока. Пассионарный заряд индивида может быстро и полностью исчерпать себя, но пассионарная энергия биосферы неисчерпаема, ибо обусловлена космическими причинами и закономерностями. Пассионарные разряды биосферной энергии пришлись в российской истории середины и конца XVII века на Сибирь и Дальний Восток. Следующим, на кого пал жребий судьбы и кому довелось принять пассионарную эстафету, был «камчатский Ермак», как прозвал его Пушкин, Владимир Васильевич Атласов (1661 или 1664–1711) – сибирский казак, который совершил в 1697–1699 годах беспримерный поход через всю Камчатку и фактически присоединил ее к России.

Про тот поход сохранились донесения-«скаски» самого Атласова. Они именовались «скасками», то есть устными докладами потому, что «сказывались» (диктовались) подьячему (как видим, чуть более чем за два столетия смысл слова «сказка» сильно изменился). «Скаски» Владимира Атласова – непревзойденные шедевры живой русской речи и, естественно, памятники научной – исторической, географической и этнографической – литературы. Подробно описывая все перипетии камчатской эпопеи, пытливый россиянин обращал внимание на любые, могущие представлять познавательный интерес, «мелочи» (при чтении «скаски», однако, необходимо иметь в виду, что подьячий записывал продиктованный рассказ Атласова в третьем лице):

«А рыба в тех реках в Камчатской земле морская, породою особая, походит одна на семгу, и летом красна, а величиною больши семги, а иноземцы [камчадалы. – В. Д. ] ее называют овечиною [чавычею. –  В. Д. ]. И иных рыб много – 7 родов розных, а на русские рыбы не походят. И идет той рыбы из моря по тем рекам гораздо много, и назад та рыба в море не возвращается, а помирает в тех реках и в заводях. И для той рыбы держится по тем рекам зверь – соболи, лисицы, выдры.

А ходили они по той Камчатской земле летом и зимою на оленях, и зимою тех оленей впрягают в нарты, а летом на оленях ездят верхом с седлами, а седла бывают деревяные. А зима в Камчатской земле тепла, против московского, а снеги бывают небольшие, а в курильских иноземцах снег бывает меньши. А солнце на Камчатке зимою бывает в день долго, против Якуцкого блиско вдвое. А летом в курилах солнце ходит прямо против человеческой годовы, и тени против солнца от человека не бывает.

А в Курильской земле зимою у моря птиц, уток и чаек много, а по ржавцам лебедей много ж, потому что те ржавцы зимою не мерзнут. А летом те птицы отлетают, а остаетца их малое число, потому что летом от солнца бывает гораздо тепло, и дожди, и громы большие, и молния бывает почасту. А чает он, что та земля гораздо подалась на полдень.

А в Камчатской и в Курильской земле ягоды – брусница, черемха, жимолость – величиною меньши изюму и сладка против изюму. Да ягоды ж ростут на траве, от земли в четверть, а величиною та ягода немного меньши курячья яйца, видом созрелая зелена, а вкусом, что малина, а семена в ней маленькие, что в малине. А на деревьях никакова овоща не видал.

А есть трава – иноземцы называют агататка, вышиною ростет в колено, прутиком, и иноземцы тое траву рвут и кожуру счищают, а средину переплетают таловыми лыками и сушат на солнце, и как высохнет, будет бела, и тое траву едят – вкусом сладка, а как тое траву изомнет – и станет бела и сладка, что сахар.

А деревья ростут – кедры малые, величиною против мозжевельнику, а орехи на них есть. А березнику, лиственничнику, ельнику на Камчадальской стороне много, а на Пенжинской стороне по рекам березняк да осинник.

А на Пенжине живут коряки пустобородые, лицом русоковаты, ростом средние, говорят своим особым языком, а веры никакой нет, а есть у них их же братья шеманы – вышеманят, о чем им надобно: бьют в бубен и кричат. А одежду и обувь носят оленью, а подошвы нерпичьи. А едят рыбу и всякого зверя и нерпу. А юрты у них оленьи и рондужные.

А за теми коряками живут иноземцы люторцы, а язык и во всем подобие коряцкое, а юрты у них земляные, подобны остяцким юртам.

А за теми люторцы живут по рекам камчадалы: возрастом невелики, с бородами средними, лицом походят на зырян. Одежду носят соболью и лисью и оленью, а пушат то платье собаками. А юрты у них зимные земляные, а летные на столбах, вышиною от земли сажени по три, намощено досками и покрыто еловым корьем, а ходят в те юрты по десницам. И юрты от юрт поблизку, а в одном месте юрт ста по 2, и по 3, и по 4.

А питаются рыбою и зверем. А едят рыбу сырую, мерзлую, а в зиму рыбу запасают сырую: кладут в ямы и засыпают землею, и та рыба изгноет, и тое рыбу, вынимая, кладут в колоды и наливают водою, и розжегши каменья, кладут в те колоды и воду нагревают, и ту рыбу с тое водою розмешивают и пьют, а от тое рыбы исходит смрадной дух, что русскому человеку по нужде терпеть мочно.

А посуду деревянную и глиненые горшки делают те камчадальцы сами, а иная посуда у них есть левкашеная и олифляная, а сказывают оне, что идет к ним с острова, а под которым государством тот остров – того не ведают.

А веры никакой нет, только одне шаманы, а у тех шаманов различье с иными иноземцы: носят волосы долги.

А по хребтам живут в Камчадальской земле оленные коряки. И с теми камчадальцы всякую речь, о чем руским людем доведетца говорить, говорят коряцким языком ясыри, которые живут у русских людей. А он, Володимер, по коряцкому и по камчадальскому языку говорить ничего не знает.

А за камчадальцами вдаль живут курильские иноземцы: видом против камчадальцов чернее, и бороды меньши. А в той Курильской земле против Камчадальской теплее. А одежду носят такую ж, что и камчадальцы, только камчадальцев они скуднее. А соболи у них есть, только плохи, для того что место стало быть теплое. А бобров больших и лисиц красных много. А вдаль за теми курильскими иноземцами какие люди есть и далека ль та земля – неведомо.

А от устья итти вверх по Камчатке-реке неделю, есть гора, подобна хлебному скирду, велика гораздо и высока; а другая близь ее же подобна сенному стогу и высока гораздо: из нее днем идет дым, а ночью искры и зарево. А сказывают камчадалы: буде человек взойдет до половины тое горы, и там слышат великой шум и гром, что человеку терпеть невозможно. А выше половины той горы которые люди всходили, назад не вышли, а что тем людем на горе учинилось, не ведают. А из-под тех гор вышла река ключевая, в ней вода зелена, а в той воде, как бросят копейку, видеть в глубину сажени на три».

Безусловно, никакой идиллией в двухлетней камчатской одиссее даже и не пахло. Коренное население встречало незваных пришельцев не плясками и песнями, а копьями и стрелами, да еще камнями. В «скаске» Атласова повествуется достаточно буднично про то, как оборонялись камчадалы: «…Бросают каменьем пращами и из рук большим каменьем в острогу мечут и обвостренным кольем и палками бьют. И к тем острожкам [то есть туземным поселениям. – В. Д. ] русские люди приступают из-за щитков и острог зажигают и станут против юрт, где им бегать и в тех воротах многих их иноземцев-противников побивают». Побивать приходилось десятками, а то и сотнями. И так было всегда и везде – независимо от этнической и языковой принадлежности сибирских инородцев (как их долгое время прозывали).