Чертово колесо - Гиголашвили Михаил - Страница 142

— Вечером приду, — пообещал.

— Приготовить лапшу с курицей?

— Как хочешь. — Он знал, что это — ритуал, хотя с детства терпеть не мог макарон (у них дома они появлялись, только когда у отца кончались деньги перед зарплатой. «Макароны по-флотски!» — натужно улыбаясь, объявляла мать под мрачное жевание мужа и сына). — А что говорят на допросах твои беглые китайцы?

— Разное. Кто по политмотивам, кто по другим, всяким…

— А, помню… Педики, которым не дают спокойно сношаться? — Нугзар представил себе Сатану, который рассказывает, что он гомик. — А еще что?

— Можно плести, что угодно. В итоге, если они откажут и постановят выслать его, то без паспорта ни одна страна мира его не возьмет. В этом — главная загвоздка.

— И тогда его отправят в лагерь на год, где он отсидит и выйдет? — закончил за нее Нугзар.

— Да ты уже сам все лучше меня знаешь.

Это было хорошо. Значит, Сатана может пороть любую ерунду, что ему в голову взбредет: что он пассивный гомик, но активный общественник, что его гнобит КГБ и донимает милиция, что он не выносит Ленина и ненавидит Сталина, а любит хашламу, девок с грудями и коньячный спирт, что он — анти, против, гоним… А паспорт Коки Гамрекели может пригодиться ему, Нугзару… Паспорт был действителен еще восемь лет, а за это время многое может решиться. А что — многое? Ехать назад, в тбилисское пекло, неразумно и невозможно. Значит — сидеть пока здесь, ждать, продираться сквозь щелочки О…

Нугзар уехал из ресторана, вежливо попрощавшись со стариком-хозяином, с утра до вечера пьющем в почетном закутке, под резными драконами, свой подозрительно-желтый напиток, отчего глаза его благостно смежены, ручки мирно сложены на брюшке, а вокруг заправляют сыновья и внуки, которым, может быть, и не нравится, что их китаянка О живет с белым человеком, а не со своим, желтым, но они ничего не говорят, знают, что тут не Бангкок и не Гималаи, где лучший в мире опиум, как утверждал один из сыновей хозяина: «Если в Марокко из ста кило конопли выходит десять кило приличного и кило бомбового гашиша, то из наших ста кило опиума выходят все сто!»

Отъехав от ресторана, Нугзар нашел в кармане мелочь и позвонил из автомата в Тбилиси. Жена односложно отвечала на его вопросы, но от себя добавила, что деньги пока есть, погода хорошая, но одна беда — покончил самоубийством Бахва.

Бахва? Бахва!..

— Как? — вскрикнул Нугзар (недаром он вспоминал его целое утро!)

— Был дома, ругался с женой, вдруг выхватил револьвер, выстрелил в супружескую постель, потом — в телевизор, а потом — себе в висок.

Не в силах говорить, Нугзар повесил трубку. В трансе ехал вдоль канала, наезжая на раззяв-туристов и внутренне плача… Значит, дошел… Довел его опиум… Постель-телевизор — висок… Или запутался в чем-то крепко… В карты много играл… Или надоело мучиться с морфием, который только раз в жизни чувствуешь по-настоящему (в первый раз), а все остальное время только снимаешь ломку… Или просто психоз, нервы, истерика…

Нугзар не раз думал о самоубийстве, даже говорил об этом с Варламом Ратиани, когда в зоне покончил с собой один из армянских воров, но Варлам сказал, что делать этого нельзя — зачем уходить раньше времени? Живи себе в стороне от жизни, если не хочешь иметь свою долю в людских делах… «А если и жить не хочется, и умирать неохота? Что тогда?.. Плохой день… Ну да, тринадцатое, понедельник… Бахва… себе… в висок…»

Они с Бахвой и Гивией Микеладзе часто ездили в Сочи, Пицунду или Гагры, отдыхали, дурачились: бывало, на бульваре остановятся молча перед читающей книгу или газету женщиной и спустят плавки — женщины, подняв глаза от текста, упирались взглядом в три мужских члена прямо перед своим носом… Обычно женщины смотрели, как загипнотизированные, а они следили за их глазами: на каком члене остановятся подольше, а по какому скользнут равнодушным мазком…

Потом Бахва погрызся с парнями из Новокузнецка и сломал одному нос. Они с Гивией вкололи ему снотворное, уложили в машину, помчались в Тбилиси, утром были у знаменитого ухогорлоноса Цопе, тот сделал операцию и исправил нос; они привезли парня в Сочи и сдали друзьям, сказав: «Больше пусть не дерется!» — и присовокупив тысячу долларов, чему друзья были рады, ибо были уверены, что их кореш уже надежно закопан где-нибудь в горах или кормит черноморскую плотву.

Еще как-то раньше, в самой юности, они с Бахвой решили съездить за опиумом на Северный Кавказ. Собрали с друзей деньги и отправились в Грозный. Тогда черняшка стоила дешево. Услужливые чеченцы принесли весовое кило, взяв за него часть деньгами, часть вещами. Ехать обратно через перевал с таким фактом невозможно. Соваться в большие аэропорты вроде Минвод — опасно. Ехать через море — долго и рискованно. Решили лететь на Як-40 из Орджоникидзе, а опиумом обвязаться и пронести на себе.

Лететь недолго — минут сорок, рискнули, прошли через контроль, успешно сели в салон, думали, пронесло. Но нет, вылет задерживался, Як не мог взлететь из-за тумана, в жарком и душном салоне опиум стал нагреваться и пахнуть. Они ловили косые вопросительные взгляды. Тут всех высадили, надо ждать, в зале было холодно, и опиум утих, но стоило любому из пассажиров сказать два слова снующим тут же ментам, как десять лет были бы обеспечены… Но никто ничего не сказал. Их усадили в самолет. И опять — нет взлета, все сначала!.. Выходя во второй раз из самолета, они испытывали дикий страх мышей в мышеловке, хотели уже вообще тихо уйти, но скоро дали взлет. Полетели. В самолете стало холодно, и опиум обхватил их животы морозным кольцом, хотя до этого жарил и жег, немо давая о себе знать своим неистовым, сладко-запойным запахом… На что только не решались ради отравы!.. И вот Бахвы нет. И других скоро не будет. А скольких еще перемелет в этой ломке?..

Нугзар вернулся домой, купив по пути бутылку виски — помянуть Бахву. И Сатане будет больно, что Бахва ушел, не прощаясь. А!.. Перед последним путешествием необязательно прощаться… Если уходишь от людей навсегда, зачем тогда прощание?..

В комнате ему показалось, будто что-то не так. Он осмотрелся внимательнее. Сумка выглядывает из-под кровати, а раньше была задвинула полностью. Створка шкафа приоткрыта, а он закрывал ее (ибо с детства не любил — или боялся — приоткрытых дверей: дверь должна быть или открыта, или закрыта). Магнитофончик, одолженный у О, сдвинут — виден краешек стола без пыли…

Библия лежит не вдоль, а поперек полки… Но альбом на месте, марка притаилась за птеродактилем…

«Куда бы это спрятать?» — стал озираться Нугзар. Дверь в комнату не запирается. Держать марку в альбоме? Или спрятать отдельно, куда-нибудь на кухне, под крупой? Засунуть в книгу? Но книг у него, кроме Библии, каталога и Тургенева, не было. Тургенева он читает, может выпасть. Каталог на спиральке, листы не плотно пригнаны друг к другу… Сунуть в Библию?

Он заварил чай, заделал мастырку. Посидев и ощутив тепло от виски, выпитого за упокой Бахвы, вытащил марку и спрятал ее в Библию, подумав: «Библия — толстая, кто будет ее трясти?» — запомнил страницу, а после второй рюмки и нескольких затяжек решил проверить, на месте ли марка — и вдруг начисто забыл!.. Стал лихорадочно листать. Ничего! Нет!

«Вот что гашиш проклятый делает!.. Надо было записать!..» Но он точно знал, что марка — в Библии. И начал перелистывать страницу за страницей. Гашиш играл плохие шутки. Через полчаса, за которые перед его глазами мелькали слова и обрывки строк, он отложил Библию и, потушив свет и посидев молча, заставил себя вспомнить страницу. Вспомнил. Открыл. И нашел — клочок бумаги темной кляксой лежал на печатной странице какого-то Паралипоменона: «… если придет на нас бедствие: меч наказующий, или язва, или голод, то мы станем пред домом сим пред лицом Твоим…»

У Нугзара отлегло от сердца. И он запрятал марку за птеродактиля, альбом засунул в сумку, а сумку запихнул глубоко под кровать. Заглянул в замочную скважину. Норби не было. Он открыл дверь, но поморщился от запаха грязных носков и поспешил на балкон.