Чертово колесо - Гиголашвили Михаил - Страница 141

Почему-то эта последняя мысль оказалась очень поддерживающей: да, он жил в настоящих зонах и тюрьмах, где все имел для жизни (много ли человеку надо?). Привык годами довольствоваться малым. А тут — свобода, выбор, шансы, но их надо поймать, постичь. Нужно время, чтобы основательно осмотреться.

И опять мысль о том, что о его отречении никто, по сути, не знает (кроме него самого), стала беспокоить Нугзара и нашептывать, не лучше ли пока повременить, дать о себе знать другим письмом — так и так, нахожусь в побеге за границей, объявлен розыск, помогите узнать, кто из воров сейчас в Европе, с кем можно связаться… Может быть, даже попросить денег из общака на первое время… Он сам десять лет держал общак, откуда не пропало ни копейки — недаром его то ли в шутку, то ли всерьез называли «самым честным из воров»… Нет, общак — для тех, кто в настоящей тюрьме. А он — на свободе. Вот узнать, кто здесь, поблизости, в Европе, не помешало бы… Кто-то говорил, что сванские воры свили себе гнездо в Испании, а кутаисские карманники — в Австрии… Где снежная Сванетия — где жаркая Испания!.. «В Австрии только кутаисских прощелыг не хватает…», — подумал он так, словно тут родился.

Живет же тут Колбаса, о котором Сатана сказал, что он промышляет в Европе всякими делишками, не брезгуя прямо в аэропортах грабить богатых соотечественников, о которых ему докладывают из Тбилиси: такой-то везет рейсом А 234, в понедельник, туда-то, крупную сумму для разных покупок. Колбаса едет в аэропорт: «Привет-привет, как не помнишь? Мы же на свадьбе у Николоза пили, или на похоронах тети Кетеван… Далеко едешь? Давай подвезу, мне как раз по дороге». Лох рад, и скоро ограбленным выкидывается на проселочной дороге. «Это беспредел, за такое сильно пострадать можно», — не одобрил Нугзар. Нет, все это не для него. Он и раньше такими вещами не занимался, а сейчас и подавно не будет. Притом Колбаса не вор, а бандит. Вот что-нибудь крупное… Ювелирный магазин, банк, богатая квартира, даймонд-фэктори, музей…

Недавно по телевизору показывали: в каком-то маленьком французском городке ограбили музей, где висели три картины Пикассо, а полицейский участок с решетками на окнах располагался как раз напротив музея. Дверь в участке для надежности была двойная, снаружи — решетчатая, чугунная, с висячим замком. Какие-то два корсиканца средь бела дня заперли эту решетку и, пока полицейские искали в камере для вещдоков пилу и пытались выстрелами сбить пудовый замок (другого выхода из здания не было), корсиканцы спокойно вошли в музей, дали в лоб вахтеру, связали галстуками охранника со смотрителем и, вырезав три картины ржавой бритвой, смылись. Стоимость дела — от семидесяти миллионов долларов…

Когда Нугзар смотрел этот сюжет, то чувствовал, что и сам бы не прочь сделать подобное — красиво, чисто, весело, без синяков и ссадин. Галстуками связать!.. Это же надо придумать!.. Да, видно, тут можно многим поживиться, если как следует приглядеться, если найти стукачей, которые тебе скажут, что в такой-то золотой день и час оттуда-то будут выносить мешки с деньгами… Знали ведь те корсиканцы, что другого выхода в участке нет и окна все — за решетками!..

Эти мысли были навязчивы, как болтуны. И злили Нугзара: «Что это за вор, который не понимает — вор он или нет?.. Раз сомневаюсь — значит, уже не вор! От самого себя не запереться!» Алеко Гелбахиани, когда снял с себя воровское звание, начал работать простым инженером, и никто ему слова пикнуть не смел, он тоже не лез ни в какие серьезные дела, а что сам проворачивал — один Бог знает. Ведь то, что ты снял с себя звание, не говорит о том, что тебе запрещено воровать и бандитствовать. Наоборот. Разрешено многое, что раньше было запрещено уставом. Можешь стать кем угодно: хоть грабителем, хоть продавцом, хоть служащим — никого не касается. А если ты вор в рамке, то изволь этих рамок держаться, за них не выходить и жить по понятиям.

«Человеку много ли надо?» — готовя себе чай и нехитрую закуску, думал Нугзар, готовясь выкурить вечернюю мастырку, к которой он все больше привыкал.

Конечно, гашиш по сравнению с опиумом или морфием — как мастурбация в сравнении с живой женщиной, но и мастурбация хороша, если ничего другого позволить себе не можешь или не хочешь…

Зато гашиш открыл для него классическую музыку. Под гашишем приятней всего устроиться на балконе и под скрипку или клавесин читать Тургенева, полученного в библиотеке при православной церкви, куда он случайно забрел. Сидеть на балконе, курить, смотреть на каналы, пароходики и думать: «Все мы гости на Земле, горсти семян. Проросли, пожили — и в нее уходим. Странники… Прохожие проходимцы… Только наша дорога не справа налево, а в землю, вниз… Кому-то, может, и вверх…»

Чтение и музыка успокаивали, настраивали на мирный лад. Но Нугзар все глубже втягивался в гашиш, который раньше терпеть не мог из-за той неуверенности, мутности, рассеянности, расслабленности, которые вызывает. Лежать под гашишем на нарах или в тюремной больничке — куда ни шло, но ходить среди людей, что-то делать, говорить?.. Раньше он этого не мог, трудно держать под гашишем маску, без которой в городе нельзя показаться. А тут маска не нужна, поэтому гашиш не противен.

Тут, кстати, и гашиш другой: бодрый, веселый, смешливый, щекотливый, не то что тяжелый кабардинский драп или зеленая кокандская дурь, которая укладывала ровно через восемь минут после курения: не успел лечь — пеняй на себя, на ногах не устоишь! Или он стал старше и спокойнее? В любом случае сидение на балконе, над уличной толчеей, с книгой и стаканом чая его вполне устраивало.

Мешал только Норби, постоянно и настырно нывший о деньгах — очевидно, он вышел из своего «календера». Нугзар ему отвечал, что деньги уже отдал. «Где? Когда?» — в алкашеской ломке бурчал Норби, дергая сальной косицей и разя потом, но Нугзар был тверд, зная, что если один раз дать пьянице деньги на выпивку — он не отлипнет и, как таракан, будет ползти, чтобы получить свой дихлофос. Норби что-то лопотал, пару раз даже пригрозил полицией, которая выселит постояльца, не платящего за жилье. Нугзар отвечал, что он полиции не боится, что было неправдой. Он не знал, какая здесь полиция и чего от нее ожидать: на вид — милы и миролюбивы, подтянутые молодые парни, не чета нашим небритым пузатым деревенским жлобам, вроде этого Пилии, что зацапал Сатану. С местными копами даже тянуло говорить, и он пару раз на интерес о чем-то их спрашивал, и они очень по-человечески объясняли дорогу, не хватая за ворот и не требуя документов, что делает в первую очередь каждый наш мент, желая содрать с тебя денег.

«Надо жене позвонить, узнать, что происходит в городе», — подумал Нугзар. Он хотел позвонить ей, когда решится дело с маркой, или когда прибудут деньги и цацки гинеколога. Ничего пока нет. Оставалось пятьдесят гульденов, из них надо еще заплатить переводчику, чтобы идти на «Кристи» и просить денег под залог марки, чего очень не хотелось делать: если розыск объявлен, то не исключено, что он и тут может быть в списках Интерпола, о котором говорил еще веселый начальник оперчасти в Караганде.

Да, но какой бы этот начоп ни был хорошим, в советскую зону Нугзар попадать больше не желает и никакого начопа слушать не хочет. С этим покончено. В новой зоне надо устраиваться, а не смотреть назад. Ломку от опиума можно пережить во сне, а ломку жизни надо перебороть наяву, с открытыми глазами и ушами.

Нугзар еще раз позвонил Васятке, но, услышав голос матери, повесил трубку. Решил поехать к О, поговорить об азиле для Сатаны — насколько это реально. Ведь это сейчас Сатаны тут нет, а скоро он будет — шумный, большой, с ширкой, едой, питьем и бабами. Какой уж тут Тургенев с клавесином!.. Нугзар еле-еле слез с иглы, пить не пьет, женщина у него есть, а еда мало интересует. Нет, надо искать для Сатаны хату.

Он добрался на велосипеде до китайского ресторана, где О подрабатывала официанткой. Людей было много, но О смогла выкроить пару минут. Они уже три дня не встречались, и в нем от возбуждения начало покалывать в пальцах, когда он увидел ее грудь, которая хорошо умещалась в его ладони, словно была вырезана по ее форме.