Денискины рассказы: о том, как всё было на самом деле - Драгунский Виктор Юзефович - Страница 52

Но на нашей улице Грановского сигналить было запрещено. Висел специальный знак – перечеркнутая дудка. Берегли покой жильцов «правительственного дома».

Светофоров было мало. А светофоров со стрелками не было вообще. Поэтому на больших перекрестках стояли милиционеры-регулировщики и полосатыми жезлами указывали, кому куда ехать.

Один раз мы с мамой шли по улице Герцена, как раз рядом с нашим домом. Посередине улицы стоит милиционер, регулирует движение.

Он на нас смотрит и свистит в свой милицейский свисток. На улице, кроме нас, никого. Неужели нам? Почему? Мы же ничего не нарушали, шли себе по тротуару. А он свистит и машет своим полосатым жезлом – мол, это я вам, вам! Остановитесь!

Подходит. Отдает честь. И говорит маме:

– Гражданка, где вы брали ребенку такие гольфики?

А я как раз был в белых гольфах.

Мама отвечает:

– Ох, далеко! В Бельгии.

Потому что мама работала в танцевальном ансамбле «Березка» – но не танцовщицей, а ведущей. Выходила в длинном блестящем платье, с косой вокруг головы, и объявляла танцы. На всех языках. В Англии – на английском, в Египте – на арабском. Вот она из-за границы привозила разные вещи, которые в СССР было не достать.

В Москве машин было мало, но зато было много троллейбусов, автобусов и трамваев. Ходили они часто и ехали очень быстро – пробок ведь не было. Билеты прямо в вагоне продавал кондуктор. Но я ни разу не видел мужчину-кондуктора. Это всегда была пожилая женщина с большой сумкой на груди. К сумке были приделаны рулоны с билетами. Они были разноцветные и стоили по-разному. Если едешь одну остановку – десять копеек. Две – пятнадцать. Ну и так далее – чем больше остановок, тем дороже. Самый дорогой билет, по-моему, стоил восемьдесят копеек. Это если человек едет по длинному маршруту из конца в конец.

А потом сделали все билеты в одну цену: пятьдесят копеек на автобус, сорок копеек на троллейбус и тридцать – на трамвай.

Мне было лет семь, и я помню, как злилась наша соседка Галя. Она работала близко от дома – всего две остановки. Пятнадцать копеек! А теперь сорок надо платить. Вообще тогда у людей было мало денег. Люди старались поменьше тратить. Считали копейки, одним словом.

А когда мне исполнилось десять лет, деньги поменяли. Отменили лишний ноль. Вместо бумажного рубля стала монетка 10 копеек. Новые монетки, новые бумажки – маленькие и жесткие. А старые были большие и мягкие. Сейчас это называется «деноминация», а тогда говорили «денежная реформа». Так что проезд стал стоить не сорок копеек, а четыре.

Но люди еще несколько лет никак не могли привыкнуть. Всё время говорили: «Три рубля, ой-ой-ой, это же тридцать по-старому!»

В рассказе «Тайное становится явным» мама уговаривает Дениску съесть манную кашу и обещает, что поведет его на прогулку в Кремль.

Дениска радуется: «Я не знаю ничего красивее Кремля. Я стоял возле Царь-пушки и знаю, где сидел Иван Грозный. И еще там очень много интересного».

Это правда – я очень любил ходить в Кремль.

Когда я был совсем маленький, Кремль был вообще закрыт для обыкновенных людей.

А когда мне стало шесть лет, Кремль начал потихоньку открываться.

Это было так.

В Москве повсюду стояли стеклянные киоски с надписью «Театральная касса». И вот в этих кассах вдруг стали раздавать – именно раздавать, совершенно бесплатно! – такие квадратные билетики. Там было написано: «Билет для посещения Московского Кремля». И написан день и час. Например: «10 марта 1957 года. 15 часов». Все были очень рады. Эти билеты были просто нарасхват. Люди шли в Кремль в указанное время. Там при входе билет надо было отдать милиционеру. Он смотрел, на какое число и время этот билет, и пропускал.

Потом вдруг объявили, что число и время на билете – это неважно. Приходи когда хочешь.

А потом и вовсе сказали, что никаких билетов не нужно. Вход свободный!

Это было здорово.

Мы жили рядом, и я просто не вылезал из Кремля.

Кремлевские соборы были открыты. Я облазил их все.

Огромный, всегда полутемный Успенский собор – там я увидел «царское место», где во время церковной службы стоял Иван Грозный. Напротив этого места была икона, которую я любил и боялся. Она называлась «Спас Ярое Око» – то есть Иисус Христос с грозным взглядом. Взгляд на самом деле пробирал просто до костей.

Строгий и светлый Архангельский собор, с надгробиями русских царей.

Маленький, уютный, вымощенный дорогим желтым камнем Благовещенский собор. Там были иконы, которые писали знаменитые древнерусские художники: Феофан Грек, Андрей Рублев, Прохор и Дионисий. Мне всё это показала мама, а потом я много раз слышал от экскурсоводов.

И еще была одна церковь, пристроенная к Грановитой палате. Домашняя церковь русских царей. Там в витринах лежали старинные кресты, золотые книжные переплеты, медные иконы с разноцветной эмалью. Я любил всё это рассматривать.

Про Царь-пушку и Царь-колокол я и не говорю! Все мальчишки пыхтели и пытались хоть чуточку сдвинуть с места осколок колокола. И лазали на постамент Царь-пушки, и трогали громадную пушку и страшную зубастую морду чудовища на лафете.

Входить в Кремль можно было через Боровицкие ворота – это угол около Каменного моста, через Троицкие ворота – это где сейчас входят, и даже через Спасские ворота, самые главные, которые смотрят на Красную площадь, где на башне часы-куранты.

На Красной площади кормили голубей.

Там продавали пшено в маленьких пакетиках, в самодельных кульках, свернутых из газеты. Мне мама покупала такой кулек, и я сыпал желтые круглые крупинки. Голуби лениво клевали. Их было очень много. Потом решили, что голубей даже слишком много, и перестали продавать пшено на Красной площади. Но мы все равно кормили голубей хлебными крошками.

На Красной площади был Мавзолей.

На нем было написано «Ленин. Сталин». Когда я был маленький, они оба там лежали.

В Мавзолей всегда была большая очередь. Я долго просил маму – давай пойдем! Она не хотела, но я все-таки уговорил. В очереди мы стояли целый час. Дошли. Прошли мимо часовых, которые были неподвижные, как будто ненастоящие. Спустились по ступенькам вниз. Ленин и Сталин лежали в больших стеклянных ящиках. Я первый раз в жизни увидел мертвых людей. Ленин был в темном костюме и сам весь темно-желтый, а Сталин – в светлом мундире и румяный. То есть они были совсем разные. Ленин пожухший, а Сталин – как новенький.

Я так маме и сказал, когда мы вышли наружу, снова на Красную площадь. Мама сказала: «Ну всё! Хватит!»

В Александровском саду, около Боровицких ворот, прямо у кремлевской стены была высокая горка – от стены вниз. Летом там была трава, а зимой можно было кататься на санках. Скатываться вниз по длинным ледяным полоскам – прямо на аллею. Хотя на санках мало кто катался. Все катались на фанерках и даже на картонках. У меня, конечно, были санки, но я тоже больше любил на фанерке. Домой приходил весь в снегу. Ледяные шарики намерзали на мои шерстяные «зимние штаны». Такие вроде рейтуз, с резинками внизу.

Если выйти из нашего двора и пойти налево, то довольно скоро выйдешь на улицу Герцена (сейчас она, как в старину, снова называется Большая Никитская). А на другой стороне – большое здание с колоннами. Вход с угла, а сверху каменными буквами написано: «Зоологический музей». Я туда тоже все время ходил – сначала с мамой, а потом сам.