Дикие карты - Мартин Джордж Р.Р. - Страница 71

В «Стеклянной луковице» танцпола как такового не было; фигуры танцующих дергались в мутном малиновом и индиговом свете прямо между столами или толклись на небольшом пятачке перед крошечной сценой, позвякивая бусами и потряхивая бахромой на штанах из оленьей кожи; время от времени вспыхивал тусклый проблеск индейских украшений. Он старался держаться как можно дальше от центра событий, но поскольку был Марком, а не кем-нибудь, то натыкался на всех, мимо кого проходил, и вслед ему летели сердитые взгляды, а он беспрерывно лепетал смущенные извинения. Его торчащие уши горели, но он уже почти добрался до своей цели – шаткого столика, сделанного из бухты телефонного кабеля, рядом с которым стояло исцарапанное зеленое зрительское кресло, а посередине красовалась незажженная свеча в жестянке из-под арахисового масла, – когда в очередной раз с размаху в кого-то врезался.

Первым делом его массивные очки в роговой оправе соскользнули у него с переносицы и исчезли в темноте. Затем Марк потерял равновесие и ухватился за того, в кого так неудачно врезался, обеими руками. Чашка с жалобным звоном полетела на пол.

– О боже, простите, пожалуйста, мне так неловко...

Бессвязные извинения сыпались с его губ, как шарики жевательной резинки из сломанного автомата.

И тут он ощутил, что лихорадочно цепляется за что-то подозрительно мягкое, а сквозь запах разгоряченных потных тел пробился и достиг его обоняния аромат мускуса и пачулей. «И надо же тебе было непременно наткнуться на красивую женщину», – выругал он себя. Судя по запаху, это было именно так.

Потом она похлопала его по руке и пробормотала, что это ей должно быть неловко, после чего они присели на корточки и принялись шарить руками по полу в поисках очков и чашки, в то время как их со всех сторон толкали и пинали. Дрожащие пальцы Марка наконец-то нащупали очки, которые, как это ни невероятно, оказались целыми, и водрузили их обратно на переносицу; он заморгал и обнаружил, что смотрит прямо в лицо Кимберли-Энн Кордейн с расстояния не более пяти дюймов.

Кимберли-Энн Кордейн. Да-да, девушка его мечты. Его Детская безответная любовь с того самого первого мгновения, когда он увидел ее, пятилетнюю, в фартучке, едущей на трехколесном велосипеде по тихой улице в пригороде, где они оба жили. Ее ангельская, точно с открытки сошедшая красота так заворожила мальчика, что шарик малинового мороженого, которое он ел, плюхнулся на раскаленную мостовую и растаял, а он даже и не заметил этого. Кимберли проехала прямо по пальцам его босых ног и преспокойно покатила дальше, нахально задрав нос и не замечая его существования. С того дня его сердце перестало ему принадлежать.

Его затопила волна надежды и отчаяния. Он выпрямился и теперь стоял, опустив голову, слишком смущенный, чтобы промолвить хоть слово. А она завопила:

– Марк! Марк Медоуз! Черт, до чего же я рада тебя видеть! – И обняла его.

Он стоял и хлопал глазами, как идиот. Еще ни одна женщина, исключая всяких родственниц, не обнимала его. «А вдруг у меня случится эрекция?» Его ладони слабо похлопали Кимберли по спине.

Она отстранилась, держа его на расстоянии вытянутой руки.

– Дай-ка взглянуть на тебя, братишка. Да ты ни капельки не изменился!

Он поморщился. Ну вот, сейчас начнутся насмешки над его худобой, неуклюжестью, стрижкой под «ежик», прыщами, до сих пор покрывавшими его худое, якобы возмужавшее лицо, и над его последним, самым досадным недостатком: полной и безнадежной отсталостью от жизни. В старших классах Кимберли-Энн, прежде совершенно к нему безразличная, стала главной его мучительницей – вернее, даже не она, а целая череда парней, на перекачанные шеи которых она вешалась.

Но девушка уже тянула его к столику в уголке.

– Идем же. Поболтаем о старых скверных временах.

Именно об этом он безнадежно мечтал добрых три четверти своей жизни. Очутиться лицом к лицу со своим идеалом любви и красоты, и чтобы оркестр на сцене наигрывал битловского «Черного дрозда» – и вот, когда все это почти осуществилось, он даже не знает, что сказать.

Но Кимберли-Энн была более чем рада взять все разговоры на себя. Она болтала о том, как изменилась со времен доброй старой школы имени Рексфорда Тагвелла. О замечательных людях, с которыми познакомилась в колледже в Уиттиере, о том, как они изменили ее жизнь, открыв глаза на очень многие вещи. Поэтому она бросила колледж, учась на последнем курсе, и приехала сюда, в Бэй-Эриа, в бурлящую мекку Движения.

Может, он и не изменился, но она изменилась, и еще как. С прямым черным конским хвостом, плиссированными юбочками, бледной помадой и лаком для ногтей в тон – словом, строгой безукоризненностью единственной дочери подающего большие надежды управляющего «Бэнк оф Америка» – было покончено. Теперь она распустила волосы до лопаток, и они окутывали ее головку пушистым кучерявым облаком в духе Йоко Оно. На ней была расшитая грибами и планетами блузка с оборочками в сельском стиле и широченная юбка, больше всего напоминавшая фейерверк в Диснейленде. Он знал, что девушка босиком, – успел наступить ей на ногу. И она казалась ему такой красивой, что у него просто дух захватывало.

А ее глаза цвета зимнего неба, которые прежде представлялись ему глазами неприступной Снежной Королевы, лучились такой теплотой, что он не мог заставить себя взглянуть в них. Они сулили рай, но он почему-то им не верил. Будучи Марком, он не мог не усомниться.

– Кимберли... – начал он.

Она вскинула руку.

– Никаких «Кимберли». Я оставила это имя в прошлом, вместе со своими буржуазными корнями. Теперь я Подсолнух.

Он закивал головой, и кадык у него на шее задергался вверх-вниз.

– Хорошо... Подсолнух.

– Так как ты очутился здесь, парень?

– Это эксперимент.

Девушка настороженно взглянула на него поверх бокала.

– Я только что окончил Массачусетский технологический институт, – поспешно пояснил он. – А теперь вот приехал сюда, чтобы получить докторскую степень по биохимии в Беркли.

– А эта забегаловка здесь при чем?

– Ну, я вообще-то работаю над тем, как ДНК зашифровывает генетическую информацию. У меня даже несколько статей вышло на эту тему. – На самом деле в институте его сравнивали с Эйнштейном, но он ни за что не упомянул бы об этом. – Но этим летом я наткнулся на кое-что гораздо более интересное. Это химия мозга.

В ее голубых глазах не промелькнуло ни искры понимания.

– Психоделики. Психоактивные наркотики. Я прочитал все, что было по этой теме, и просто... как это говорят? Просто обалдел. – Марк подался вперед; его пальцы машинально пощипывали фломастеры в пластиковой коробке, которая торчала у него из нагрудного кармана. Он так разволновался, что изо рта у него полетела слюна, но он этого даже не заметил. – Это действительно очень значительная область исследований. Думаю, она поможет ответить на по-настоящему важные вопросы.

Она смотрела на него с озадаченной полуулыбкой.

– Что-то я пока не очень тебя понимаю.

– Я собираю данные, чтобы установить контекст для своих исследований. По культуре употребления наркотиков... неформальной культуре. Пытаюсь рассмотреть вопрос, как употребление галлюциногенов влияет на мировоззрение человека. – Он облизнул губы. – Это по-настоящему захватывающе. Целый мир, о существовании которого я никогда и не подозревал, и он – здесь, – Марк судорожно обвел рукой дымное помещение «Луковицы». – Но мне почему-то не удается... гм, установить контакт. Я чувствую себя чужим здесь. Я... мне почти хочется тоже стать хиппи.

– Хиппи? – пренебрежительно фыркнула Кимберли-Подсолнух. – Марк, да ты что, с луны свалился? На дворе шестьдесят девятый год. О хиппи уже два года как никто не вспоминает. – Девушка покачала головой. – Ты вообще пробовал хоть один из тех наркотиков, которые пытаешься изучать?

Он вспыхнул.

– Нет. Я... э-э... я не готов перейти к этому этапу.

– Бедный Марк, ты такой закомплексованный! Чувствую, мне придется немало потрудиться, чтобы объяснить вам, что происходит, мистер Обыватель.