Маска Ктулху - Дерлет Август Уильям - Страница 74

— Он мне ничего не говорил, — ответил я, стараясь сохранять достоинство.

— И не скажет. Можете не спрашивать. Это, конечно, не мое дело, только вот что я вам скажу: он никогда ни с кем не общается, просто живет сам по себе, и все.

Мне показалось, что продолжать разговор о профессоре в таком тоне не стоит, поэтому я вежливо, но твердо сказал, что его поведению можно найти вполне логичное объяснение, на что старик, ответив: «Мы их уже все перебрали, и ни одно не подходит!» — отошел в сторону, я же решил ненадолго задержаться в библиотеке. Заинтригованный словами мистера Пибоди, я взял подшивки двух местных периодических изданий — «Газетт» и «Эдвертайзер».

Пибоди оказался прав: доктор Шрусбери действительно исчез, когда шел по проселочной дороге недалеко от Аркхема, где в последний раз его видели сентябрьским вечером двадцать три года назад. Причина исчезновения так и осталась неясной; дом профессора был заколочен до появления претендентов на имущество, но, поскольку таковых не оказалось, налог на собственность пришлось выплачивать адвокатам профессора. Так продолжалось до тех пор, пока однажды, то есть три года назад, доктор Шрусбери не появился в городе, живой и здоровый, но при этом категорически отвергающий все расспросы на тему, где он был. Вновь поселившись в своем доме, он, как и прежде, целыми днями занимался исследованиями — с той только разницей, что они приняли несколько иное направление. Газеты ухватились за эту историю, однако вскоре были вынуждены оставить профессора в покое, поскольку он решительно пресекал все попытки заставить его рассказать о случившемся, и статьи с рассуждениями на эту тему разом исчезли с газетных полос.

Меня это все порядком удивило, хотя если разобраться — разве профессор не имеет права хранить молчание, если считает это нужным? И все же что-то здесь было не так, и после всего прочитанного у меня остался неприятный осадок. Выходило так, что я попал в очень и очень запутанную историю. По-видимому, репутация доктора Шрусбери носила довольно разноречивый характер, и, хотя до сих пор ни один человек не пытался в чем-либо его обвинить, я почувствовал, как во мне начинает расти недоверие.

Когда я вернулся в дом на Кервен-стрит, профессор сидел в своем кабинете, с величайшей осторожностью занимаясь каким-то свертком, лежавшим перед ним на столе. Как только я вошел, он небрежным жестом забрал у меня переписанную страницу и сразу дал мне следующее задание: когда я отправлюсь по магазинам, помимо продуктов купить еще кое-какие нужные ему вещи. Взглянув на список, я изумился — профессору требовались химические вещества, необходимые для получения нитроглицерина; это да еще бережность, с которой он обращался со своим свертком, говорили о том, что сфера интересов профессора могла оказаться значительно шире, чем я предполагал.

— Да-да, все правильно, это мне и нужно. Значит, я не ошибся, — бормотал профессор, внимательно изучая переписанную страницу и время от времени произнося некоторые слова вслух; надо сказать, что человек, который читает, не снимая черных очков, вызывает у меня некоторую нервозность. Через несколько секунд профессор положил листок на стол. — Сегодня я лягу спать пораньше; если хотите, можете работать в кабинете или можете тоже лечь спать. Если же вам хочется прогуляться…

— Нет, не хочется.

— Прошу ни при каких обстоятельствах не беспокоить меня до утра.

В сумерках мы с профессором сели за скромный ужин, сразу после которого он поднялся к себе, забрав не только сверток со стола, но и графин со своим золотистым медом. Я подумал, что с его стороны невежливо не предложить мне хотя бы глоток этого чудесного напитка, однако сказать об этом вслух не решился. Впрочем, раздумывать об этом было некогда — меня ожидала уйма работы, так что в кабинете я провел всю первую половину ночи.

Было, наверное, около полуночи, когда я услышал, что за окном поднялся сильный ветер; громко захлопали ставни. Еще когда я возвращался из университетской библиотеки, на горизонте появилось большое кучевое облако; видимо, оно и принесло с собой порывистый ветер и дождь. Хлопающие ставни действовали мне на нервы, поэтому я встал и решил их закрыть. Кроме того, пора было заканчивать работу и ложиться спать.

Я спустился на первый этаж, но там окна и ставни, как выяснилось, были плотно закрыты; видимо, хлопало окно на втором этаже, и я отправился наверх. В моей комнате все было в порядке, в других тоже — оставалась лишь спальня профессора Шрусбери. Я поколебался, но потом решил, что хлопающее окно может скорее повредить сну профессора, нежели мое появление, и тихонько приоткрыл дверь в его комнату, оставив лишь тоненькую полоску света из коридора. Окно и в самом деле было открыто, и в комнату залетали порывы ветра, принося с собой струи дождя. Я закрепил ставни и прикрыл оконную раму, оставив небольшую щель. Повернувшись, чтобы уйти, я невольно бросил взгляд на постель и не увидел профессора. Удивленный, я пересек комнату и полностью распахнул дверь для лучшего освещения; профессор лежал наискось, так, словно только что повалился на кровать — причем в одежде. Видимо, он куда-то выходил, но куда, зачем? Не успел я об этом подумать, как в голову пришли другие мысли: все это время я работал в библиотеке; как мог профессор ходить по дому, не производя ни звука? Как мог старик выйти из дома так тихо, что я этого не заметил?

Я предавался размышлениям, как вдруг заметил графин с медом и рюмку, которые доктор Шрусбери принес в свою комнату. Подойдя к столу, я внимательно взглянул на рюмку — из нее явно пили. На дне еще оставалось несколько капель золотистой жидкости, которые я, недолго думая, опрокинул себе в рот, сразу почувствовав обжигающий вкус напитка. После этого я быстро вышел из комнаты, решив, что завтра не стану задавать доктору никаких вопросов, поскольку не мое это дело.

Я все еще гадал о причинах такого поведения профессора, когда случилось еще одно странное происшествие. Я уже говорил, что в доме на Кервен-стрит царила атмосфера какого-то страха, даже ужаса; не успел я улечься в постель, как остро почувствовал присутствие зловещей ауры; мне начало казаться, что дом со всех сторон окружен призраками, они были повсюду, но больше всего их было с той стороны дома, которая выходила на болотистый берег Мискатоника; однако это было только начало — внезапно на меня навалилось ощущение чего-то еще более странного и жуткого. Думаю, у меня начались слуховые галлюцинации — столь странные звуки могли звучать только в моем подсознании, ибо не могло быть рационального объяснения тому, что я услышал, уже засыпая. Сначала послышался звук шагов — не по дорожке, ведущей к дому, не в самом доме и не под окнами, нет, кто-то шагал, скользя и спотыкаясь, по камням или горной тропе; я слышал, как из-под его ног катились вниз мелкие камешки, а один раз где-то внизу раздался громкий всплеск. Сколько длились эти звуки, я не помню; я уже собрался уснуть, как вдруг дом содрогнулся от ужасного грохота, и я, мгновенно проснувшись, сел на постели. За первым грохочущим ударом последовали новые, я слышал оглушительные взрывы, грохот падающих каменных глыб, шелест осыпающейся гальки, и вдруг раздался резкий крик: «Слишком мало! Слишком мало!»

Нет, то была не галлюцинация; я был полностью уверен, что это не сон и не бред. Я встал, прошел в ванную и выпил стакан воды. Затем снова лег в постель, собираясь уснуть; вдруг раздался вой, прерываемый пронзительным свистом, и чей-то голос начал нараспев произносить слова, которые я уже слышал в первом сне: «Йа! Йа! Хастур кф’айак ’вулгтмм, вугтлаглн, вулгтмм! Ай! Ай! Хастур!» Затем послышался громкий шелест, словно захлопали огромные крылья, и наступила тишина, полная, абсолютная тишина; больше ничто не нарушало моего покоя, кроме обычных звуков ночного Аркхема.

Сказать, что я был встревожен, значит ничего не сказать. Я был потрясен — но даже в состоянии необычной сонливости вспомнил про мед доктора Шрусбери, ведь именно после него я начал видеть странные сны; теперь же, когда я выпил всего несколько капель, моя чувствительность усилилась сверх всех естественных границ! Сначала я нисколько не сомневался в этом «объяснении», что сразу пришло мне в голову; затем, немного подумав, пришел к выводу, что оно неверно с научной точки зрения. Насколько близко я подошел к разгадке тайны, я узнал лишь спустя несколько недель, а в ту ночь я открыл только одно свойство золотистого меда — служить сильнейшим снотворным.