Зачем тебе алиби… - Малышева Анна Витальевна - Страница 49

Она вышла через час. Маша провела это время, сидя на сломанной лавочке в тени двух больших деревьев, породу которых она не могла определить в темноте. А ведь она знала толк в деревьях — в детстве отец возил ее на охоту, на Тобол. Река, запах реки, лес, запах леса. Большие деревья вокруг, и у каждого дерева есть имя, и отец рядом — большой и надежный, и мать у костра, обирающая ладонью комаров со своей полной загорелой шеи. Ее тихие жалобы, смех отца, его голос: «Пошли, Машук, посмотрим нашу лодку». И они смотрели лодку, резиновую лодку, уже надутую, которая так чудесно пахла — резиной, резиновым клеем, резиновыми сапогами отца, рекой, рыбой, которая еще была в реке, но на рассвете будет в лодке. Зачем теперь об этом думать?

Женщина вышла и быстро направилась прямо к лавочке. Прошла мимо, слегка задев взглядом сидящую в тени Машу. На этой женщине были туфли без каблука, на мягкой подошве, и ее шагов не было слышно. Зато каблуки Маши так застучали, когда она встала и пошла следом, что она содрогнулась — надо было обуться иначе, надо было, но что теперь толку сожалеть об этом? Цель была близка, и руки у нее холодели — от волнения, от страха, от радости. «Да, от радости! — сказала она себе. — И я рада, что скоро все кончится, потому что, если я не выясню, что происходит, я сама сойду с ума, как Игорь, будь он проклят, да проклят!»

Женщина, за которой она шла, прибавила шагу.

Свернув на набережную, она прошла еще метров двадцать и остановилась возле белой машины — марку Маша определить не смогла, она не разбиралась в машинах, а эту вообще видела в первый раз. «Неужели сядет и уедет? — спросила себя Маша, замедляя шаг, чтобы не столкнуться с женщиной. — Такого еще не было. Три раза я ходила за ней и никогда она не садилась в машину. Чья это машина? Она не садится, она не отпирает ее, она стоит рядом и роется в сумке… Может, еще повезет и она пойдет дальше пешком?»

Женщина вытащила из сумки сигареты, открыла пачку, заглянула в нее, словно сомневаясь, курить или нет, и передумала — сунула пачку в сумку. Слегка повернула голову в сторону Маши, и та была уверена — ее заметили. Женщина резко отвернулась и снова пошла дальше. К машине она даже не прикоснулась. Теперь Маше приходилось осторожничать — ее заметили, эта женщина явно знала, что за ней следят. Даже походка у нее изменилась — она шла уверенней, быстрее, ровнее ставила ноги в мягких туфлях, ее голубой плащ надувался парусом — так она спешила. Она ни разу не обернулась, только, когда тянула от себя тяжелую дверь станции метро, снова бросила назад косой взгляд, и Маша снова попала в поле зрения этого взгляда. И прокляла себя за неосторожность, но все же вошла в метро вслед за женщиной.

В метро та повела себя так, что сомнений не осталось — она хотела уйти от слежки. Проехав одну станцию (Маша ехала в соседнем вагоне), женщина вдруг выскочила на следующей, в последний момент, когда уже закрывались двери. Маша едва успела сделать то же самое — ну, чудо, что успела!

Но тут же об этом пожалела — народу на станции было мало, и хотя она, конечно, хорошо видела ту женщину, но и та женщина хорошо видела ее. Теперь она стояла неподвижно, слегка расставив ноги, как-то по-мальчишески, и смотрела прямо на Машу.

Хорошенько рассмотрев ее (та чувствовала себя словно в кабинете у рентгенолога), женщина отвернулась и быстро зашагала к эскалатору, ведущему вниз, к переходу на другую станцию. Маша помедлила, прежде чем двинулась следом и конечно, потом пришлось бежать по переходу, догоняя мелькающую вдали фигурку в голубом плаще — если та уедет… Та не уехала, она как будто ждала Машу, и в ее позе было что-то до того насмешливое и угрожающее, что Маша снова заколебалась — не делает ли она ошибки? Она вдруг вспомнила что-то очень далекое, знакомое и далекое — лицо матери, все красное при свете костра, смех отца, плеск большой рыбины в реке… И крик незнакомой птицы — та странно кричала где-то над рекой, мороз пробирал по коже, хотя у огня было хорошо, тепло. И звезды. Огромные, мохнатые, голубые звезды, голубые, как этот плащ, голубые, как эти глаза, мохнатые, как эти ресницы, близкие-близкие, как эта женщина, которая стояла неподвижно, ожидая ее. И это воспоминание так не вязалось со всем происходящим, что Маша назвала себя дурой, сентиментальной идиоткой, которая все погубит, уже все погубила — никогда ей не удастся незаметно проследить за этой женщиной, а ведь все только начинало проясняться… «Что со мной? — одернула она себя, но все же сделала еще несколько шагов по платформе. — Зачем я лезу ей на глаза? Глупо, так нельзя, она видит меня, выучила наизусть, сейчас подойдет и спросит, в чем дело, по какому праву я преследую ее…»

Та отвернулась и стала смотреть на электронные часы, указывающие время после отбытия последнего поезда. Поезд ушел совсем недавно, и народу на платформе было не густо. Женщина больше не обращала на нее внимания, «Приняла за сумасшедшую… — думала Маша. — И она права. Но сперва я все выясню, все выясню. Я хочу понять, я должна понять».

На миг у нее в глазах помутилось, она увидела реку, темную гряду леса… Тряхнула головой, провела пальцами по груди, обтянутой красным шелком. «Это от волнения. Так нельзя. Поворачивай обратно. Сейчас ты придешь домой, Иван напился, ты уложишь его спать, сядешь на кухне и будешь плакать над стаканом чая, несчастная дуреха, которая не сумела ничего отстоять для себя, ничего не смогла понять…» При мысли о доме она почувствовала злобу. Никакого дома, кроме этого, у нее уже не было. Отец, мать, река, лес — пустые слова, стертые воспоминания, в них не попадешь, даже если разоришься на билет до Кустаная. Вот ее жизнь — платформа, на которой начинает скапливаться народ, электронное табло, женщина в голубом плаще, ее мальчишеская небрежная походка — она идет по платформе, постепенно удаляясь от Маши. Маша пошла следом.

Подошел поезд, и женщина села в него. Входя в вагон, она снова обернулась и сразу отыскала Машу своими прозрачными расширенными глазами. Она смотрела без раздражения, без злобы, без испуга — отмечала для себя тот факт, что за ней следят. Она не боялась! Маша села в другой вагон — машинально, не думая о том, что делает. В голове у нее стучало одно: "Она не боится, значит, не виновата. Но кто же виноват?! Кто из всех нас сошел с ума? Я?! Она?!

У нее глаза маньячки. Она не боится, она меня видела, но не испугалась, а испугала меня. Хороша же я, если испугалась взгляда девчонки! Да, девчонка, девчонка! — повторяла про себя Маша. — Когда это случилось со мной, когда мой мир перевернулся, ей было двенадцать-тринадцать лет, а мне — двадцать три! Кому я хочу отомстить? Ребенку? При чем тут она? Надо оставить ее в покое, если я не хочу потом пожалеть об этом… Она была ребенком, да, а я была провинциальной влюбленной дурой, с которой любовник сыграл шутку, смысл которой понимал он один. Но я тоже хочу понять! Я не смогу жить дальше, если не пойму! Он умер. Умер. — Она твердила это, как заклинание. — Умер, и надо оставить это дело в покое. Уйти. Сейчас же, выйти из вагона, убежать, пусть эта девчонка в голубом плаще едет дальше одна, пусть едет, куда хочет, пусть становится старше, пусть ей будет тридцать пять лет, как мне, пусть у нее не останется сердца, как у меня, пусть катится к чертовой матери! Мне нет до нее дела. Мне не должно быть до нее дела! Но я умру, если не пойму, в чем тут дело. Господи, я хочу понять!"

Она не считала остановок, не слушала голоса дикторши, объявлявшей станции — видела в соседнем вагоне голубой плащ, и это было все, что ее волновало. И только спустя некоторое время Маша поняла, какая это линия и какая станция приближается — минута за минутой. Она не ошиблась.

Услышала знакомое название — слишком знакомое, сколько раз она выходила на этой станции в свои двадцать три года и всегда держала за руку его. Руки у Игоря были теплые. А ее собственные руки сейчас замерзли и дрожали, она потерла ладонью о ладонь, чтобы согреть их. Женщина в голубом плаще вышла, не торопясь, не оглядываясь. Пошла к эскалатору, ведущему наверх. Маша двинулась следом. В голове у нее все мешалось и путалось, она не ожидала такого поворота событий, и в очередной раз назвала себя сумасшедшей. «Ну, ты видишь? — сказала она себе. — Все проясняется. Ты хоть видишь, куда она приехала? Прекрати за ней следить. Уезжай».