Кафка на пляже - Мураками Харуки - Страница 52

– Есть у тебя какие-нибудь соображения по этому поводу?

Я покачал головой. Никаких соображений у меня не было.

– За день до того, как твоего отца убили, неподалеку от вашего дома с неба свалились две тысячи селедок и ставрид. Что ж, это простое совпадение?

– Скорее всего.

– А еще в газетах писали: той же ночью на Томэе, на стоянке в Фудзикава, с неба падали пиявки. В большом количестве. И все в одно и то же место, на маленький пятачок. Из-за этого несколько машин столкнулись, правда, без серьезных последствий. Здоровые, говорят, были пиявки. Почему их столько нападало, объяснить никто не может. Ветра почти не было, ночь стояла ясная. Что скажешь?

Я покачал головой.

Осима сложил газету и продолжал:

– Таким образом, происходят странные, необъяснимые вещи. Возможно, конечно, между ними нет никакой связи. Может, это всего-навсего совпадение. Но мне это не дает покоя. Что-то во всем этом есть.

– А может, тоже метафоры? – предположил я.

– Все может быть. Хотя что это за метафоры, когда с неба ставрида падает, селедки, пиявки?

Я замолчал, долго пытаясь придать словесную форму тому, чего нельзя выразить словами.

– Осима-сан… несколько лет назад отец мне такую вещь напророчил…

– Напророчил?

– Я еще никому этого не рассказывал. Думал, все равно никто не поверит.

Осима молчал, но его молчание подталкивало к тому, чтобы выговориться.

– Скорее это не пророчество, а проклятие. Он его много раз повторял. Будто долотом вырубал каждую букву в моем сознании.

Я сделал глубокий вдох. И еще раз убедился в том, что мне предстояло произнести. Конечно же, можно было и так обойтись, ведь это было здесь, со мной. Всегда. Однако требовалось еще раз как следует взвесить…

И я сказал:

– Когда-нибудь этой самой рукой ты убьешь своего отца и будешь жить со своей матерью.

Стоило мне сказать это, облечь в слова, как душу наполнила пустота. В этом полом пространстве гулким металлом стучало сердца. Осима, не меняясь в лице, долго смотрел на меня.

– Когда-нибудь этой самой рукой ты убьешь своего отца и будешь жить со своей матерью… Так он сказал?

Я закивал.

– Абсолютно то же самое напророчили царю Эдипу. Ты понимаешь, конечно?

Я опять кивнул:

– Но это не все. У меня же есть сестра, она на шесть лет старше. Так вот, отец говорил, что, быть может, когда-нибудь я 6уду жить с сестрой.

– Отец тебе это пророчил?

– Да. Но я тогда учился в начальной школе и до меня не, доходило, что значит слово «жить». Что он имел в виду, я через несколько лет понял.

Осима молчал.

– Отец сказал: «От судьбы не убежишь, как ни старайся». Это пророчество у меня в генах заложено, как мина замедленного действия. И тут ничего не изменить. Я убью отца и буду жить с матерью.

Молчал Осима долго. Было ощущение, что он хочет тщательно проверить каждое мое слово, найти в них то, за что можно ухватиться.

– Зачем ему это понадобилось? Все эти ужасные предсказания?

– Не знаю. Отец ничего не объяснял, – покачал я головой. – Может, хотел отомстить матери и сестре, которые его бросили. Наказать их через меня.

– При этом нанося тебе такую рану?..

Я кивнул:

– Видно, я для него – не более чем одна из скульптур. Он думал, что может делать со мной что угодно. Разбить, сломать…

– Если он действительно так считал, то это извращение какое-то, – заметил Осима.

– Там, где я рос, все было так искажено, деформировано, что прямое казалось кривым. Я давно это понял. Но деваться было некуда – ребенок все-таки.

– Я видел работы твоего отца. Несколько раз. Выдающийся скульптор. Талантливый. Оригинальный, агрессивный, ни перед кем не заискивающий, мощный. Настоящий мастер.

– Может, и так. Однако, Осима-сан, выжав из себя все, ему надо было сеять, расшвыривать вокруг накопившие отраву остатки. От него всем окружающим доставалось. Всех мазал грязью, всем вредил. Намеренно или нет – не знаю. Не исключено, что он просто не мог иначе. Может, он таким родился. Но как бы то ни было, мне кажется, что отец в этом смысле был связан с чем-то особенным. Понимаете, что я хочу сказать?

– По-моему, да. С чем-то, что лежит за гранью добра и зла. Может быть, это можно назвать источником силы.

– Значит, во мне половина этих отцовских генов. Наверное, поэтому мать меня и оставила. Я родился из этого зловещего источника. Вот она и бросила грязного урода.

Осима легонько барабанил по виску пальцем, что-то обдумывая. Затем прищурился и посмотрел на меня.

– А может такое быть, что не он твой отец, а кто-нибудь другой? В биологическом смысле, я имею в виду.

Я покачал головой:

– Несколько лет назад нас в больнице проверяли. Обоих. Сделали генетический анализ крови. Так что ошибки быть не может. Биологически мы – отец и сын. На сто процентов. Он мне справку с результатами анализа показывал.

– Все продумал.

– Отец мне объяснил, что я – его творение. Это все равно что личная подпись.

Осима снова принялся постукивать пальцем по виску.

– Но пророчество твоего отца не сбывается. Отца-то не ты убил. Ты в это время был в Такамацу. А убийство произошло в Токио, и совершил его кто-то другой. Так ведь получается?

Не говоря ни слова, я вытянул руки и посмотрел на них. Руки в ночном мраке, обагренные страшной, черной, как чернила, кровью…

– По правде сказать, я не так уж в этом уверен, – сказал я и открыл все Осиме. Рассказал, как, возвращаясь в тот вечер из библиотеки, на несколько часов потерял сознание и, очнувшись в рощице при храме, увидел на своей рубашке кровь. Как смывал ее в туалете. Как напрочь не помнил, что происходило со мной последние несколько часов. Как переночевал у Сакуры, я решил пропустить – история и без того получилась длинная. Осима изредка перебивал меня вопросами, уточнял кое-что, раскладывая все по полочкам в голове, но своего мнения не высказывал.

– Где я перепачкался в крови? Чья это была кровь? Понятия не имею. Ничего не могу вспомнить, – говорил я. – Знаете, метафора это или нет, но у меня такое ощущение, будто это я отца убил. Вот этими самыми руками. Правда, в тот день в Токио я не возвращался. Вы правильно говорите, Осима-сан. Я все время был в Такамацу. Это факт. Но ведь «ответственность начинается во сне». Не так ли?

– Йейтс, – сказал Осима.

– Может, я его как-нибудь во сне убил. Перенесся во сне и убил.

– Это ты так считаешь. Возможно, для тебя это так и есть, в некотором смысле. Но полиция – да и кто бы то ни было другой – до ответственности, которая выражается в стихотворной форме, докапываться не станет. Ни один человек не может находиться одновременно в двух местах. Это Эйнштейн научным путем доказал, и общепризнано с точки зрения закона.

– Я же не о науке и не о законах сейчас говорю.

– То, о чем ты говоришь, – всего-навсего догадки. Довольно смелая сюрреалистическая гипотеза. Прямо научно-фантастический роман.

– Разумеется, только гипотеза. Я понимаю. Никто этим глупым россказням, думаю, не поверит. Но без опровержения гипотез не может быть научного прогресса… Отец всегда так говорил. Гипотеза – это пища для ума. Он все время это повторял. А я своей гипотезе ни одного опровержения пока придумать не могу.

Осима молчал.

Я тоже не знал, что сказать.

– Вот, значит, почему ты до самого Сикоку бежал… Спасался от отцовского проклятия.

Я кивнул и показал на сложенную газету.

– Похоже, так и не убежал.

Мне кажется, на расстояние особо надеяться не следует, говорил Ворона.

– Тебе действительно нужно убежище, – сказал Осима. – Больше пока я ничего не могу сказать.

Я вдруг понял, что страшно устал. Тело вдруг отяжелело, ноги превратились в ватные. Я оперся на руку сидевшего рядом Осимы. Он обнял меня, и я прижался лицом к его впалой груди.

– Осима-сан! Я не хочу… Я не хотел убивать отца. Не хочу жить с матерью и сестрой.