Смерть в рассрочку - Сопельняк Борис Николаевич - Страница 124

Выручила Дмитрия мать. В обмен на обещание не брать в рот ни вина, ни водки она взялась уговорить отца. Покряхтев и повздыхав, Константин Николаевич дал себя уговорить и разрешил сыну командовать Гренадерским полком императорской гвардии. Как ни трудно в это поверить, но многие годы Дмитрий не нарушал данного матери слова, пока не обнаружил, что его постоянная трезвость затрудняет общение с полковыми офицерами. Когда он рассказал об этом матери, та все поняла и разрешила изредка прикладываться к рюмке.

Но военной карьеры Дмитрий так и не сделал: помешала активно развивающаяся близорукость, да такая сильная, что к началу мировой войны он почти ослеп. Но князь не унывал! Он так серьезно увлекся лошадьми, что отдавал им все свое время. Когда мать, с которой он был особенно близок, пыталась намекнуть, что пора бы, мол, жениться, Дмитрий незлобиво отшучивался: «Не могу же я жениться на кобыле!» Мать махнула на него рукой, а Дмитрий тут же неподалеку от Полтавы завел себе конный завод, где выращивал чистокровных рысаков. Тогда же он основал ветеринарную школу, а также школу верховой езды. Его авторитет был так высок, что на Всероссийской выставке рысаков, которая проходила в 1913 году, Дмитрия попросили быть председателем.

В разгар Первой мировой войны Дмитрий заявил, что Великим князьям нужно отказаться от высоких постов, которые они занимают лишь по традиции, а не по праву таланта или больших знаний. В семье это вызвало шок! Но, поразмыслив, Романовы решили сделать вид, что никто ничего не слышал и о заявлении Дмитрия никто ничего не знает.

После Февральской революции Дмитрий решительно снял военный мундир, заявив, что не хочет иметь никакого отношения к никому не нужной, нелепой войне. Большевики этого не оценили и после захвата власти упекли его в Вологду. Затем Дмитрия и его братьев перевезли в Петроград и вскоре расстреляли, причем в той самой Петропавловской крепости, которую его отец хотел превратить в дом инвалидов. Говорят, что когда четверых великих князей вели на расстрел, Дмитрий, близоруко щурясь, пытался вглядеться в лица палачей. «Что с ними? — вероятно, думал он. — Откуда столько злобы? Ведь это простые русские люди, наверняка крещеные и верящие в Бога. Неужели они отвернулись от Бога, неужели дьявол сильнее и он победил? Нет, не верю, если он и победил, то лишь на короткое время».

Как ни грустно об этом говорить, но дьявол в те годы действительно победил, и не на такое уж короткое время. А последние слова великого князя Дмитрия Константиновича кто-то услышал, и даже записал, во всяком случае, я разыскал их в одной из старых книг. «Прости их, господи, ибо не ведают, что творят», — успел сказать Дмитрий Константинович Романов, и тут же получил русскую пулю от русского человека, получил только за то, что носил ненавистную большевикам фамилию — Романов.

А вот Великий князь Константин Константинович до расправы не дожил. Я понимаю, что грешно так говорить, но Бог прибрал его вовремя, в июне 1915 года: нет никаких сомнений, что через три года его ждала большевистская пуля. Уж если у неистовых ленинцев поднялась рука на его детей Ионна, Игоря и Константина, которые были так молоды, что не успели никак себя проявить, то что говорить об их отце, которого знала и любила вся Россия.

Это он, Великий князь Константин Константинович, издал несколько томов прекрасных стихов, подписанных инициалами «К. Р.», это он сделал один из лучших переводов «Гамлета», это он написал популярнейшую в те годы пьесу «Царь Иудейский» и сам играл в ней роль Иосифа Иеремии.

А до этого он служил на флоте и в составе российской эскадры ходил в американский порт Норфолк, потом командовал сперва Измайловским, затем Преображенским гвардейским полком, в котором будущий император Николай II служил командиром батальона. Но даже будучи «измайловцем», великий князь тяготился военной службой и тянулся к искусству: Константин Константинович создал в полку великолепную библиотеку и основал литературно-драматическое общество «Измайловские досуги», девизом которого были звонкие и благородные слова «Доблесть, Доброта, Красота».

Имея хорошее музыкальное образование и будучи прекрасным пианистом, Константин Константинович возглавлял Российское Музыкальное Общество, дружил и переписывался с Чайковским, помогал молодым композиторам. А при Александре III он был еще и президентом Академии наук, главой всех военных учебных заведений и любимцем кадетов.

Первая мировая война застала великого князя и его жену Елизавету Маврикиевну, которая на самом деле была принцессой Саксен-Альтенбургской, в курортном городке Вильдунгене, где они лечились. Супруги решили немедленно ехать в Россию, но германские власти объявили их… военнопленными. И только телеграмма Елизаветы Маврикиевны, которую она послала своей давней подруге германской императрице, помогла спасти положение: недолечившуюся чету довезли до прусской границы, высадили из поезда, и до ближайшей русской станции, а это более десяти километров, велели идти чистым полем, а кое-где и по болоту. До Петербурга Константин Константинович добрался совсем больным. А тут еще подоспел новый удар: в бою под Вильно был смертельно ранен его сын Олег. Кстати говоря, Олег был единственным Романовым, погибшим на полях Первой мировой войны. Не прошло и нескольких дней, как пришла еще одна печальная весть: на Кавказском фронте убит князь Багратион-Муханский — муж его дочери Татьяны. Болезни, потери близких и горестные вести с фронта окончательно сломили Константина Константиновича и вскоре его не стало. Похоронили великого князя в Петропавловском соборе — он был последним Романовым, который этой чести удостоился официально.

О старшем сыне Константина Николаевича и, следовательно, внуке Николая I — Николае Константиновиче известно мало. Вернее, известно мало хорошего. Он был то ли полусумасшедшим, то ли им притворялся, но в семье о нем никогда не говорили и делали вид, что такого человека просто нет на свете. Причина тому была, и причина очень серьезная — был на молодом князе грех, который не прощается, и о котором знали даже не все Романовы.

Все началось с того, что в семидесятых годах XIX века в Петербурге объявилась ослепительно-соблазнительная американка Фанни Лир. На общепринятые знаки внимания, которые ей оказывал Николай Константинович, американка не обращала никакого внимания. И хотя они познакомились еще в Париже и некоторый успех князь имел, в Петербурге Фанни Лир не пускала его на порог дома.

Князь хорошо знал слабые стороны заокеанской красотки: если она что и любит, то только драгоценности и деньги. И тогда князь решил: если Фанни нельзя покорить, то надо ее купить! Денег у него было маловато — и князь пошел на святотатственный поступок: он украл золотой оклад с висящей над постелью матери иконы, вытащил из него три больших алмаза и швырнул все это к ногам американки.

Пропажа быстро обнаружилась, и разразился неслыханный скандал! Но это еще не все. Бацилла подлости сидела в князе так глубоко, что он, не моргнув глазом, пошел на лжесвидетельство, обвинив во всем своих лучших друзей графа Шувалова и графа Верпоховского. Выгораживая Великого князя, сначала они все отрицали, но когда Верпоховского арестовали, он признался, что Николай Константинович дал ему алмазы, чтобы он отвез их в Париж, дабы там продать, а на вырученные деньги купить то, что понравится Фанни Лир.

Воровать, да еще у матери, да еще оклады с иконы — это, конечно же, мерзко, и все же любящая мать могла бы его простить. Но лжесвидетельство! По тем временам для благородного человека не было более подлого преступления. От Николая отвернулись все! Лопнуло терпение и у государя, который лишил Николая воинского звания и навечно изгнал из Петербурга. Сперва Николай жил в Оренбурге, а потом его загнали еще дальше — в только что завоеванный Ташкент.

Когда на трон взошел Александр III, Николай написал письмо, в котором просил разрешения приехать на похороны убитого террористами Александра II и умолял простить его преступления. Император незамедлительно ответил: «Вы недостойны того, чтобы склоняться перед прахом моего отца, которого так жестоко обманули. Не забывайте, что вы обесчестили всех нас. Пока я жив, вам не видать Петербурга».