Возвращение воина - Макгрегор Кинли - Страница 24

— И ты, несомненно, в их числе.

— Несомненно. Трон и в придачу красавица в постели Ты что, совсем рехнулся — отказываться от этого?

Кристиан стиснул зубы, рассерженный снисходительным тоном Йоана.

— У меня уже была красавица в постели, равно как и v тебя. И, как и у меня, у тебя полно денег и земель, чтобы обеспечить безбедное существование вышеупомянутой красавице. Так отчего же ты так и не женился, а?

Йоан пожал плечами:

— Женщине нужен дом, чтобы чувствовать себя в безопасности. Ей не место в отряде солдат, скитающихся по миру.

Фантом нахмурился:

— В таком случае почему ты скитаешься по миру со своей сестрой?

— Что ты сказал?! — неожиданно вспылил Йоан. Фантом показал пальцем на вход в шатер:

— Коррин. Она не мужчина и не парень, как ты утверждаешь. Это ясно как день.

— Я тоже это заметил, — согласился с ним Кристиан Взгляд Йоана стал убийственным.

— Только скажите кому-нибудь, что она женщина и о убью вас обоих — не посмотрю на Братство.

— Зачем ты выдаешь ее за мужчину? — поинтересовался Кристиан.

Глубокая печаль затуманила взор Иона. По всей видимости, для него это была больная тема.

— Меня не было рядом, когда умер наш отец. Мы тогда еще были пленниками. Коррин оказалась на улице и была вынуждена сама пробиваться в жизни. Она переоделась мальчишкой, чтобы найти достойную работу и прокормить себя, пока я не вернусь домой.

— А потом? — спросил Кристиан.

— Как я уже сказал, женщине не место в той жизни, которую я избрал. Я пытался оставить ее в Уэльсе со слугами и деньгами, но она отказалась. Она снова облачилась в мужское платье и последовала за мной. Я — все, что у нее осталось в этом мире, и я убью всякого, кто до нее дотронется.

Фантом нахмурился:

— Значит, твои люди знают, что она женщина?

— Нет. Я не стану искушать судьбу, подвергая их такому соблазну. Я путешествую с войском грубых мужланов.

— В таком случае они, должно быть, столь же слепы, Сколь и глупы, — усмехнувшись, сказал Фантом. — Ни у одного парня нет таких округлых бедер, как у нее. Равно как и таких соблазнительных губ.

Йоан с криком бросился на него. Фантом самодовольно ухмыльнулся:

— Успокойся, Лладдувр, я никогда не посягну на твою семью.

— Лучше и не пытайся.

— Прошу меня простить, но мне нужно поговорить с Кристианом пару минут. Наедине.

Подняв глаза, они обнаружили, что Люциан возвратился в шатер.

— Немедленно! — сказал Люциан не терпящим возражений голосом, который поверг Кристиана в изумление. Никогда прежде он не слышал, чтобы шут разговаривал подобным тоном.

Он был потрясен еще больше, когда Фантом вышел из шатра, утащив за собой Йоана.

Люциан подождал, пока они останутся одни, и только потом набросился на него, дав волю своему гневу:

— Радуйтесь, что я не воин!

— Почему?

— Потому что, если б я им был, я бы убил вас! Кристиан потер раскалывавшуюся от боли голову. В данный момент ему было не до Люциана.

— У меня нет на это времени, шут. Мне больно и…

— Вам больно? — недоверчиво спросил тот. — Прекрасно. Мне безмерно приятно слышать об этом. Я как раз и хочу, чтобы вам было больно.

Кристиан сердито посмотрел на него:

— Что на тебя нашло?

Презрительно скривив губы, Люциан сжимал и разжимал кулаки.

— Вы ублюдок! Как бы мне хотелось задать вам трепку, которую вы заслуживаете!

Кристиан был сбит с толку переменой, произошедшей в обычно добродушном человеке.

— Ты что, рехнулся?

Люциан подошел вплотную к нему. Ему пришлось задрать голову, чтобы посмотреть Кристиану в глаза. Но, несмотря на это, шут не попятился и не дрогнул.

Кристиан восхитился его мужеством. Мало кто из тех, кто знал, что он не монах, которым прикидывался, отваживался стоять рядом с ним лицом к лицу.

Люциан покачал головой.

— Долгие годы я завидовал вам. Боже правый, я даже хотел быть вами. Но знаете что? Впервые с того дня, как я повстречался с Адарой, я рад, что только притворяюсь дураком. Вы же, напротив, и есть самый настоящий дурак!

Будучи не из тех, кто терпеливо сносит оскорбления, Кристиан схватил его за грудки:

— Выбирай выражения, Люциан, а не то я поколочу тебя за оскорбления и не посмотрю, дурак ты или умный.

Но его гнев не возымел на шута никакого действия.

— В таком случае бейте меня, коли вам угодно. Уверяю вас, никакой удар кулаком не сравнится с тем ударом, который вы нанесли этой ночью своей жене.

Потрясенный этим откровением, Кристиан выпустил его.

— Что ты о ней знаешь?

— Все. Ни в сердце, ни в голове ее нет ни единой тайны, в которую я не был бы посвящен. Все эти годы я был единственным ее другом. Я был рядом, когда ее отец избил ее за то, что она отказалась развестись с вами. Я был рядом, когда ее брата казнили, а ее посадили под замок чахнуть в неволе, потому что ее отец боялся, что она тоже набросится на него. И я был рядом несколько минут назад, когда вы разбили ей сердце и убили единственную мечту, которую она позволила себе лелеять.

Не обращая на шута внимания, Кристиан пытался переварить услышанное. Адару били? Сажали под замок? Неужели такое возможно?

— Что ты сказал?

— Что слышали. Я потратил впустую тысячи часов моей жизни, слушая, как она поет вам дифирамбы, словно вы благородный и добрый принц, который придет и окажется тем мужчиной, которого она достойна. В тот день, когда вы явились к ней во дворец, чтобы заключить с ней брак, на вас было синее, отделанное золотом одеяние и вы ехали верхом на сером в яблоках жеребце.

Кристиан припомнил, что так оно и было.

— Ваш отец был ростом с великана, говорил раскатистым голосом и был облачен в черную с золотом мантию. У него были красиво подстриженные золотистые волосы и смеющиеся голубые глаза, которые лучились всякий раз, когда он смотрел на вашу мать. Она была красива, как ангел. Черные волосы ее были уложены кольцом на ее непокрытой голове, и на ней были алое платье и золотистая мантия, отделанная топазами и бриллиантами.

Кристиан был потрясен. Люциан описывал это так, словно был там. Более того, он знал такие подробности о родителях Кристиана, которые забыл даже сам Кристиан.

— Всякий раз, когда ваши родители садились, ваш отец то и дело клал руку на плечо вашей матери, чтобы поиграть ее серьгой и мочкой уха. Время от времени он наклонялся к ней и шептал на ушко слова, от которых она заливалась краской и смеялась. Вы, не смущаясь, подбегали к родителям, и они брали вас на руки и крепко прижимали к себе. Ваша мать всегда щекотала вас, прежде чем отпустить поиграть.

— Откуда ты это знаешь?

— Адара. — В устах Люциана ее имя звучало как молитва. — Она запечатлела в памяти каждую мелочь о вас и ваших родителях. Известно ли вам, что у нее есть позолоченная шкатулка, которую она хранит дома в своей комнате, и в этой шкатулке находится все, к чему вы прикасались, пока были во дворце? У нее есть нож, которым вы пользовались за обедом. Кубок, из которого вы пили. Однажды вы с ее братом играли в саду в догонялки, и от вашей туники оторвалось украшение, когда вы пробежали чересчур близко от роз ее матери. Она сохранила и его тоже, и каждую ночь, прежде чем лечь спать, она открывает шкатулку и перебирает то единственное, что связывает ее с мужчиной ее грез. Она даже спит на подушке, на которой спали вы, когда были там.

— Почему?

Люциан сверлил его взглядом.

— Потому что она видела любовь, которую питали друг к другу ваши родители, любовь, которую они питали к вам, и с той поры она горит желанием вкусить подобную любовь. Ее отец не был добрым человеком. Он был королем и не доверял никому — даже собственным детям. Родители никогда не нянчились с ней. В ее жизни не было ни игривой щекотки, ни нежных объятий или поцелуев. Только мать, которая бросила ее на попечение бесчисленных нянек, и отец, который вспомнил о ней только тогда, когда казнил ее брата, и ему пришлось обучать ее королевским обязанностям.