Королева умертвий - Хабаров Ярослав - Страница 47

Женщина была поистине прекрасна — тонкая талия, высокая грудь, пышные светлые волосы и огромные прозрачные глаза… Она улыбалась так лучезарно и вместе с тем так просто, так сердечно! Внезапно Ринану показалось, что он знает ее всю жизнь. Такое случается, когда судьба сталкивает двоих, предназначенных друг другу, и они мгновенно понимают это.

Тяга Ринана к таинственной незнакомке была почти необорима, но он все же отдавал себе отчет в том, что она стоит посреди тумана, возможно, являясь частью чумного проклятия. Поэтому Ринан Сих из последних сил сражался с собой и оставался на самой границе туманного облака, стараясь держаться так, чтобы мутные колышащиеся облака его не коснулись даже случайно.

— Кто ты? — спросил он ее. — Ответь мне!

— А как ты думаешь сам — кто я такая? — отозвалась она.

— Ты — зло в обличье добра, — выговорил он. Ему стоило немалых трудов произнести эти жестокие слова. Он ожидал, что незнакомка сейчас оскорбится и исчезнет — к его ужасу, боли и облегчению; но ничего подобного не произошло.

Она лишь усмехнулась, и светлые лучи разбежались по туману, исходя от ее лица.

— Я не зло и не добро, — промолвила она, — я — это я. Как ты — это ты. Всего лишь ты, и ничто иное. Что делает тебя добрым? Ты. Что делает тебя злым? Ты. Ты — средоточие твоей вселенной, главное, что в ней есть.

— Ложь! — воскликнул Ринан Сих. — Средоточие вселенной — Сеггер, великий и пресветлый Сеггер.

— И для тебя?

— И для меня! — заявил он.

Она засмеялась негромким воркующим смехом.

— Нет, Ринан Сих, для тебя главное — это ты. Ты не готов расстаться с жизнью, столь драгоценной для тебя, лишь во имя идеи сеггерианства.

— Мы говорим о добре и зле, о свете и тьме, о том, что дорого в этом мире и что грозит этот мир уничтожить, — настаивал Ринан Сих.

Она пожала плечами. На миг ему показалось, что она обнажена, но затем он увидел свою ошибку: на женщине было платье из тончайшего прозрачнейшего шелка, которое не столько скрывало, сколько подчеркивало ее неземную красоту.

— Поговорим о Сеггере, если тебе так хочется.

«Она не может быть злом, — смятенно думал Ринан Сих. — Сущность, посвятившая себя Тьме, не смогла бы выговорить имя Сеггера с такой легкостью, с таким изяществом… почти с любовью».

— Да, мне хочется говорить о нем, — подтвердил Ринан Сих. — Кто он для тебя? Соперник?

— Для меня? — Кианна — а это была она, в чем у Ринана Сиха не оставалось ни малейших сомнений, — опять рассмеялась. — Соперник? Это невозможно, бедный мой Ринан, просто невозможно… Для меня на Лааре не найдется теперь достойного соперника. Я пришла сюда не по своей воле, но теперь намерена устроиться здесь как можно лучше. Тысячи живых и немертвых существ служат мне — и счастливы. Спроси любого. Тебе ведь доводилось разговаривать с моими пророками? По глазам вижу — да, доводилось. У всех, кто встречался с ними, остается особенный взгляд. Печальный, знающий взгляд.

— Одного из них я даже убил, — сказал Ринан Сих.

— О! — Она не выглядела огорченной. — И какова на вкус показалась тебе его смерть?

— Смерть пресна, — ответил Ринан. — У нее нет привкуса, разве что горький. Но не в этом случае. Когда умер твой пророк, я ощутил лишь легкую досаду из-за того, что не обо всем успел его расспросить.

— Ты испытывал истинные чувства! — воскликнула Кианна. — А это означает, что ты обладаешь безошибочным чутьем и понимаешь, где находится истинное божество, а где — лишь жалкое подражание, лишь желание божества. Да, мои пророки смертны, а все мои подданные мертвы, но это означает, что все они живы. Живы во мне. Их жизненная мощь напитала мою силу, поэтому и смерть того существа не была напрасной. Ты понимал это и потому не слишком был огорчен, не так ли? Ты понимал, что я вобрала в себя энергию, высвободившуюся при гибели убитого тобой пророка, что я стала сильнее благодаря ему — и, следовательно, он в последний раз принес мне пользу и обрел бессмертие. — Она положила руку себе на грудь. — Он стал бессмертным во мне.

— Для чего ты рассказываешь мне все это, Кианна? — спросил Ринан.

— Я хочу, чтобы ты перешел ко мне, — ответила она. И предупреждающе подняла руку. — Я помню наш уговор. Все произойдет лишь по твоему добровольному согласию. Я только отвечаю на вопросы…

— Ты… — Ринан Сих судорожно глотнул, прежде чем спросить о том главном, что тревожило его больше всего. — Ты действительно богиня?

— Я — божество, — кивнула она. — Я во всем равна Сеггеру, ведь он тоже желает называться богом.

— Он и есть бог! — воскликнул Ринан.

— Я тоже, — спокойно сказала Кианна. — Я ведь тоже бог. Ты не можешь не признать этого.

— Я… признаю… — пробормотал он, не в силах оторвать от нее взгляда.

— Когда Лаар будет моим, я начну заботиться о нем так же, как это делал Сеггер. Лаар и сейчас уже почти целиком стал моим, — продолжала Кианна. — Чем же я хуже твоего Сеггера? Это обидно! Я прекрасна, я полна любви, и мои адепты не знают ни горя, ни нужды — ни в чем. Я всегда рядом. В любое мгновение можно призвать меня — и я появлюсь. Не как Сеггер, к которому вы взываете годами и от которого лишь изредка видите какие-то знамения, которые толкуете вкривь и вкось и вообще ничего в них не понимаете. И все потому…

— Потому что мы несовершенны! — горячо сказал Ринан.

Она подняла руку, заставляя его замолчать.

— Потому что он невнятен в своих знамениях, — заключила Кианна. — Потому что он никогда не дает вам ясных и определенных ответов на ваши больные вопросы. Потому что он далек от вас.

Ринан безмолвно смотрел на нее. Она пугала его, но вместе с тем и притягивала. Ее слова опьяняли. Он чувствовал, как у него кружится голова.

— А я — здесь, рядом, — снова заговорила Кианна. — И всегда буду рядом. Ты можешь коснуться меня… Нет, не делай этого сейчас, — остановила она Ринана, когда тот завороженно потянулся к ней рукой. — Мы с тобой договаривались: ты станешь моим только добровольно. Я не принуждаю тебя. Я не хочу пользоваться твоей растерянностью. Ты должен захотеть меня сам.

— Захотеть… тебя? — пробормотал он, окончательно сбитый с толку.

— Ты войдешь в мою реальность, ты войдешь в мою жизнь, ты станешь частью моей плоти. — Ее ласковый голос вползал в его уши и обволакивал его волю, так что в конце концов Ринан Сих утратил последние силы противиться искушению. — Не думай, что ты предаешь кого-то или что-то. Твои принципы — ничто, пустота, гниль. Твой Сеггер безразличен к людям Лаара и к бедам Лаара. Он остается глухим, когда вы возносите к нему свои молитвы.

Сам собой всплыл в памяти Ринана Сиха разговор с Орвасом и безнадежный рассказ императора о том, как он пытался воззвать к Ангелу Света. Ангел не внял призывам, доносившимся с земли. Молчаливый, светозарный, отстраненный, проплыл он над Тугардом, и не тронули его мольбы смертных. Все оказалось тщетным, и надежда, вспыхнувшая было в сердцах людей, рассыпалась прахом.

Кианна права! Эта мысль билась в висках Ринана Сиха. Но он еще не вполне был готов предаться ей. Оставалось еще нечто, что удерживало его за краем тумана, на самой границе, но все же еще не внутри.

— Ты уничтожаешь Лаар, — прошептал Ринан.

Кианна покачала головой. Ее чудесные пепельные волосы скользнули по плечам и груди, рассыпались длинными прядями. Никогда еще суровый Ринан Сих не видел столь желанной женщины. Сердце глухо стучало в его груди.

— Я сберегаю Лаар, — отозвалась Кианна. — Я и Сеггер — одно и то же. Я равна Сеггеру. Я лучше Сеггера. Став моим, ты сохранишь верность Лаару, ты сохранишь верность тому, чему присягал на самом деле, когда принимал свои обеты, — добру, свету, жизни, бессмертию, спасению души от греха и скверны…

Правота Кианны сверкнула перед Ринаном, как молния.

— Я иду! — закричал он.

И, не позволяя больше ни страху, ни сомнению вторгнуться в свою душу, он бросился в густой клубящийся туман.

Глава десятая

Тегамор все больше тяготилась незримым присутствием тоаданца. Жизнь магини сделалась поистине невыносимой. Она могла отгородиться от Эгертона, только находясь далеко от собственного дома, но стоило ей войти в тяжелые, окованные железом двери, и все возобновлялось: ощущение чужого взгляда, устремленного ей в затылок, нашептывание чужого голоса в голове, мурашки под кожей… В конце концов она больше не могла ни заниматься в своей лаборатории, ни экспериментировать с материалом, отобранным или закупленным специально для этой цели, ни принимать у себя возлюбленных. Последнее обстоятельство особенно ее раздражало.