Железная звезда - Сильверберг Роберт - Страница 212

Лицо Джо залилось краской, снова начало раздуваться, как у африканской гадюки, адамово яблоко выпучилось, словно стремясь прорваться наружу.

— Я не пытался задурить тебе голову,— продолжал я.— Извини, если так получилось. Забудь все, что я только что наговорил. Надеюсь, хотя бы отчасти я тебе помог.

Выражение глаз Джо слегка смягчилось.

— Я чертовски устал, Майк.

— Понимаю.

— Я не хотел кричать на тебя.

— Никаких обид, Джо.

— Но эта твоя теория альтернативной реальности... Думаешь, мне легко было поверить, что мы разговариваем с людьми из прошлого? Но я сумел убедить себя, как бы дико это ни выглядело. А теперь ты вываливаешь на меня еще более дикое объяснение, и это уже чересчур. Нарушено мое ощущение правильного, подобающего, разумного. Ты же знаешь, что такое «бритва Оккама»? Старая средневековая аксиома: «Не умножай гипотезы без необходимости. Всегда выбирай самую простую». Здесь эта «самая простая» и так на грани безумия. А ты заводишь ситуацию еще дальше.

— Послушай,— сказал я,— может, кто-нибудь из твоих сотрудников отвезет меня в отель...

— Нет.

— Heт?

— Дай-ка я подумаю. Тот факт, что это не имеет смысла, еще не означает, что это невозможно. И если у нас есть одна невозможная вещь, почему бы не принять вторую, шестую, шестнадцатую? Правильно? — Глаза у него стали как две черные дыры, на дне которых мерцали холодные звезды.— Черт, на этом этапе нам нет нужды задаваться объяснениями. Сначала надо понять главное. Майк. Я не хочу, чтобы ты уезжал. Хочу, чтобы ты остался здесь.

— Что?

— Не уходи. Пожалуйста. Кто-то же должен продолжить разговор с этим монголом. Пожалуйста, останься, Майк, Пожалуйста.

Времена, рассказывал Темучин, сейчас очень тяжелые. Неверные под управлением Саладина разбили силы крестоносцев на Святой Земле, и Иерусалим пал под натиском мусульман. Повсюду христиане оплакивают погибших. Похоже, что Византию — где Темучин был капитаном гвардии в личной армии принца Теодора Ласкариса — оставила Божья благодать. Огромную империю штормит. В результате мятежей за последние четыре года свергли двух императоров, а нынешний слаб и робок. Провинции Венгрия, Кипр, Сербия и Болгария восстали. Норманны Сицилии отрезают у Византии Грецию, на другом конце империи турки вгрызаются в Малую Азию.

— Это время жестокости,— сказал Темучин,— но меч Господний победит.

От него исходила потрясающая энергия. Главное не то, о чем он рассказывал, а то, как яростно и резко он говорил. Каждый слог дышал этой невероятной силой. Темучин метал слова, как из катапульты. Они буквально несли на себе электрический заряд. Беседовать с ним было — как держать в руках оголенные электрические провода.

Хедли беспокойно сновал по лаборатории, время от времени останавливаясь и глядя на меня с выражением благоговейного ужаса и удивления, как будто хотел сказать: «Неужели ты и впрямь во все это врубаешься?» Я улыбался ему. Я чувствовал себя неестественно спокойно и почти не волновался, хотя сидел с какой-то электронной штукой на голове, позволяя ужасающей силе затоплять мое сознание, и обсуждал политику двенадцатого века с невидимым византийским монголом. Вел светский разговор с Чингисханом. Все нормально. Я справлюсь.

Я знаком дал понять Хедли, что мне нужна бумага, и нацарапал на листке, не прерывая разговора с Темучином: «Добудь описание обстановки в мире во второй половине двенадцатого столетия. В особенности нужна византийская история, священная война против неверных и т. д.».

Короли Англии и Франции, продолжал Темучин, поговаривают о новом крестовом походе. Однако сейчас они воюют между собой и потому вряд ли способны на совместные действия. Могущественный император Германии Фридрих Барбаросса тоже подумывает о крестовом походе, но это принесет больше неприятностей для Византии, чем для сарацинов, потому что Фридрих — друг врагов Византии в мятежных провинциях, а на пути в Святую землю ему предстоит пройти через них.

— Да, тяжелые времена,— согласился я.

И внезапно почувствовал, что начинаю уставать. Необходимость разбирать скорострельную речь Темучина изматывала; к тому же он говорил по-монгольски с византийским акцентом, сыпал именами императоров, принцев и названиями стран, ничего для меня не значившими. Также приходилось сопротивляться воздействию его мощной силы — она обрушивалась, словно лавина,— и ярости. Причем то, что выплескивалось наружу, казалось лишь малой толикой того, что разъедало его изнутри: злость, гнев, разочарование. Трудно чувствовать себя непринужденно с тем, кто вот так клокочет. Внезапно мне захотелось уйти куда-нибудь отсюда и прилечь.

Но тут кто-то положил передо мной распечатанные листы, плотно забитые колонками из «Британской энциклопедии». Перед глазами поплыли имена и названия: Генрих II, Барбарорса, Стефан Неманья, Исаак II Ангел, Гай, король Иерусалима, Ричард Львиное Сердце, Антиох, Триполи, Фессалоники, Венеция. Я кивнул в знак благодарности и отодвинул листы в сторону.

И принялся осторожно расспрашивать Темучина о Монголии. Выяснилось, что он не знал о ней почти ничего. Контакт с родиной прервался для него в возрасте одиннадцати лет, когда византийские торговцы увезли его в Константинополь. Его страна, отец, братья, девушка, с которой он был обручен еще ребенком,— они стали для него просто далекими забытыми фантомами. Однако наедине с собой он все еще говорил на халха; это все, что у него осталось.

К 1187 году Темучин, которому предстояло стать Чингисханом, уже правил половиной Монголии. И конечно, слава о нем должна была дойти до космополитической Византии. Как такое возможно — чтобы этот Темучин ничего не знал о том? Ну, я нашел одно объяснение, однако Джо отверг его. И даже для меня оно звучало совершенно по-дурацки.

— Не хочешь выпить? — спросил Хедли.— Транквилизаторы? Аспирин?

Я покачал головой и пробормотал:

— Я в порядке.— И добавил, обращаясь к Темучину:—У тебя есть жена? Дети?

— Я дал клятву не жениться, пока Иисус не вернется на свою Святую землю.

— Значит, ты собираешься отправиться в очередной крестовый поход?

Ответ Темучина заглушили помехи.

Тр-р-р-р. Вжи-и-и-и. Ш-ш-ш-ш-ш.

И потом тишина, продолжавшаяся целую вечность.

— Сигнал ушел,— сообщил кто-то.

— Вот теперь я бы выпил,— сказал я.— Скотч.

На лабораторных часах было десять утра, а я чувствовал себя так, словно наступила полночь.

Прошел час. Сигнал не появился.

— Ты действительно думаешь, что он Чингисхан? — спросил Хедли.

— Я действительно думаю, что он может им быть.

— В каком-то другом параллельном мире.

— Не хочется снова расстраивать тебя, Джо,— осторожно сказал я.

— Я и не собираюсь расстраиваться. Почему бы, черт возьми, не поверить, что мы врубились в альтернативную реальность? Это не глупее всего остального, Но скажи мне вот что: все, что он говорит, согласуется с историей Чингисхана?

— Имя совпадает. Возраст. Детство до того момента, как он наткнулся на караван бродячих византийских торговцев и они увезли его с собой в Константинополь. По характеру он явно воин. Однако с того момента линия его жизни, видимо, полностью отклоняется в сторону. Как и вся линия развития мира. И в этом мире он становится не Чингисханом, правителем Монголии, а Петросом Алексиосом, капитаном гвардии личной армии принца Теодора Ласкариса.

— И он понятия не имеет, кем мог бы стать?

— Откуда? Он даже не мечтал об этом. Он родился в мире, где Чингисхану появиться не суждено. Помнишь стихи?