Железная звезда - Сильверберг Роберт - Страница 186

Среди погибших на второй день разгула оказался и Тим. Он храбро охранял Музей Гуггенхайма, на который напали пять гигантов. Спиральная форма здания неудержимо притягивала их. Неизвестно, чего они хотели — то ли поклоняться ему, то ли спариваться с ним, то ли разнести его на куски, но они нападали снова и снова, бросались на здание, бились об него. Тим пытался удержать их с помощью слезоточивого газа и воя сирен; ну, его и проглотили. Он не дрогнул, стоял насмерть и погиб на боевом посту. Президент запретил гвардейцам применять смертоносное оружие. Маранта относилась к этому с возмущением и горечью.

— Если бы им разрешили хотя бы использовать гранаты!..— говорила она.

Я попробовал представить себе, каково это — быть проглоченным и переваренным вместе со щегольской формой и всем прочим. Думаю, для Тима это было искупление. Он снова вернулся в кинофильм с Гэри Купером и с радостью расплатился за собственную халатность.

Днем во вторник буйство неожиданно подошло к концу. Один за другим гиганты падали на землю и через несколько часов уже были мертвы. Некоторые говорили, будто дело в жаре — в понедельник и вторник температура поднялась выше тридцати градусов,— а другие считали, что они слишком переволновались. Биолог из Университета Рокфеллера высказал мысль, что сыграли роль оба эти фактора плюс острое несварение: в среднем каждый Пришелец сожрал десять человек, и их пищеварительная система не выдержала.

Произвести вскрытие оказалось невозможно. Едва наступала смерть, какие-то внутренние энзимы тут же начинали действовать, растворяя плоть, кости, кожу и все остальное до состояния клейкой желтой массы. К вечеру не осталось вообще ничего, кроме еле заметных пятен на мостовой.

«Жаль»,— подумал я.

Ни скелета для музея, ничего, что напоминало бы о столь важных событиях. Бедные монстры! Интересно, я единственный, кто сожалел о них? Вполне возможно, да. И я не собираюсь оправдываться. Что чувствовал, то и чувствовал.

Все это время другие пришельцы — маленькие, мерцающие, похожие на привидения — отсиживались в Центральном парке, занятые своими недоступными нашему пониманию исследованиями. Казалось, они даже не заметили, что гиганты отправились бродить по городу.

Однако теперь ими овладело возбуждение. На протяжении двух-трех дней они суетились, как перепуганные пингвины, демонтировали свои приспособления и убирали их внутрь корабля. Потом они разобрали на части второй корабль — тот, на котором прибыли исполины,— и погрузили детали на борт. Возможно, они пали духом. Как напавшие на Рим карфагеняне после того, как умерли их слоны.

Жарким июньским полднем инопланетный корабль отбыл. Но не сразу к себе домой. Он промчался по небу и приземлился на Файер-Айленде[38], точнее говоря, в Черри-Гроув. Пришельцы завладели побережьем, расставили свои приборы вокруг корабля и даже отважились приблизиться к воде, скользя и прыгая над поверхностью волн, как сумасшедшие серфингисты. Проведя там пять-шесть дней, они перелетели на один из островов около Хамптона, а затем на остров Мартас-Виньярд в Атлантическом океане, и везде вели себя одинаково. Может, это было для них чем-то вроде отпуска после трех недель в Нью-Йорке. И только потом они улетели насовсем.

— У тебя роман с Марантой, правда?— спросила меня Элейн в тот день, когда пришельцы покинули Землю.

— Не стану отрицать.

— Той ночью, когда ты пришел поздно и от тебя пахло вином, ты был с ней?

— Нет. Я был с Тимом. Мы с ним проскользнули в парк и смотрели на пришельцев.

— Не сомневаюсь.

Элейн подала на развод, и через год я женился на Маранте. Это наверняка случилось бы раньше или позже, даже если бы существа из космоса не вторглись на Землю и не сожрали Тима. Однако, без сомнения, вторжение ускорило развитие событий.

А теперь они опять здесь. Спустя четыре года после первого приземления — снова-здорово: хлопок, свист, тяжелый удар. И снова в Центральном парке. На этот раз три корабля: один с «привидениями», другой с «бегемотами» и третий с военными пленниками. Разве можно забыть тот миг, когда люк распахнулся и наружу вышли от трехсот пятидесяти до четырехсот человек, марширующих, словно зомби? А вместе с ними стадо бизонов, штук шесть белок и три собаки. Они не были ни сожраны, ни переварены; гиганты просто вбирали их в себя и каким-то образом мгновенно пересылали в родной мир пришельцев. Там всех тщательно изучали. А теперь они вернулись.

— Это же Тим, да? — воскликнула Маранта, глядя на экран.

Я кивнул. Определенно Тим. С ошеломленным видом человека, видевшего чудеса, выходящие за пределы его понимания.

С тех пор прошел месяц, но правительство все еще не отпускает вернувшихся, продолжая их допрашивать. Никому не позволено встречаться с ними. Прошел слух, что примут специальный закон, улаживающий проблемы тех супругов пленников, кто за время отсутствия вступил в новый брак. Маранта говорит, что останется со мной в любом случае, а я уверен, что, если до Тима в его лагере дойдет весть о Маранте и обо мне, он лишь подожмет губы. Что касается пришельцев, то они засели в Центральном парке, заняли все пространство от Девяносто шестой до Сто десятой и по-прежнему не общаются с нами. Гиганты время от времени ходят к пруду, чтобы немного поваляться в нем, но теперь они не покидают парка.

Я часто думаю о Ганнибале, о дилемме «Карфаген versus[39] Рим» и о том, как закончилась бы Вторая Пуническая война, если бы у Ганнибала была возможность вернуться домой и раздобыть новых слонов. Вероятнее всего, Рим бы так или иначе победил. Но мы не римляне, пришельцы не карфагеняне, а эти лохматые гиганты, плещущиеся в пруду Центрального парка, не слоны.

— В какое интересное время мы живем! — часто повторяет Маранта.— Уверена, они не хотят причинить нам вреда. Как по-твоему?

— Люблю тебя за оптимизм,— отвечаю я.

А потом мы включаем телевизор и смотрим вечерние новости.

 Костяной дом

© Перевод А. Новикова.

После ужина Пол начинает постукивать по барабану и негромко напевать.

Марти подхватывает ритм, подпевает, и вскоре они начинают новую главу племенного эпоса. Такое, чуть позднее или чуть раньше, происходит каждый вечер.

Их песнь наполнена напряженностью и эмоциями, но о ее смысле я могу лишь догадываться. Они поют на религиозном языке, который мне выучить не разрешили. Полагаю, к повседневному языку он имеет такое же отношение, как латынь к французскому или испанскому. Но это язык священный, только для своих. А не для таких, как я.

— Давай, рассказывай! — вопит Би Джи.

— Валяй дальше! — подхватывает Дэнни.

Пол и Марти разошлись вовсю и парят на крыльях вдохновения. Но тут в дом с воем врывается порыв ледяного ветра — приподнимается закрывающая вход оленья шкура, и входит Зевс.

Зевс — вождь. Рослый дородный мужчина, начинающий полнеть. Как и полагается вождю, вид у него грозный. В густой черной бороде заметны седые волоски, цепкие глаза рубинами поблескивают на лице, которое ветер и годы изрезало глубокими морщинами. Несмотря на холод палеолита, у него на плечах лишь небрежно наброшенный плащ из черного меха. Густые волосы на мощной грудной клетке тоже начали седеть. На его власть и положение указывают целые гирлянды украшений: ожерелья из ракушек, костяные и янтарные бусы, подвеска из желтых волчьих зубов, пластинка из мамонтовой кости в волосах, костяные браслеты, пять или шесть колец.

Внезапная тишина. Обычно Зевс заглядывает в дом Би Джи немного побалагурить, выпить, потрепаться и щипнуть кого-нибудь из женщин пониже спины, но сейчас он пришел без своих жен, а вид у него встревоженный и угрюмый. Он тыкает пальцем в Джинни.

— Это ты сегодня видела чужака? Как он выглядит?

Целую неделю вокруг деревни кто-то бродит, повсюду оставляя следы — отпечатки ног на вечной мерзлоте, торопливо присыпанные землей кострища, осколки кремня, кусочки подгоревшего мяса. Все племя взволновано.