Железная звезда - Сильверберг Роберт - Страница 139

Он не тронулся с места. С чего бы ему спасаться бегством? Да и где тут можно укрыться?

Кони перешли с рыси сначала в легкий галоп, а потом понеслись стремглав, приближаясь с пугающей поспешностью. Всадники в кожаных куртках нараспашку и грубых штанах из сыромятной кожи были вооружены копьями, луками, алебардами и длинными кривыми мечами. Они скакали на маленьких проворных лошадках ростом чуть повыше пони — этаких неутомимых сгустках энергии. Всадники окружили Кэмерона, остановились, а их норовистые лошадки начали тихо ржать и вставать на дыбы. Воины разглядывали Кэмерона, показывали на него пальцами, смеялись, что-то грубо и насмешливо говорили на своем непонятном языке. Потом принялись степенно кружить вокруг него. Это были плосколицые бородатые люди с маленькими носами и широкими выступающими скулами. Макушки у них были выбриты, но на уши и затылки падали длинные черные пряди. Из-за тяжелых складок на верхних веках казалось, что все они косоглазы. К медному цвету кожи примешивался какой-то золотистый оттенок, как будто это были совсем не индейцы, а... кто? Японцы? Корпус самураев? Нет, наверное, не японцы. Но и не индейцы.

Они продолжали кружить вокруг него, все быстрее и быстрее, переговариваясь друг с другом, а иногда бросая и Кэмерону какие-то фразы, похожие на вопросы. У него создалось впечатление, что они хоть и в восторге от такой встречи, но относятся к нему с пренебрежением. Внезапно, демонстрируя искусство верховой езды, один из всадников выскочил из круга, галопом промчался мимо Кэмерона, наклонился и ткнул его пальцем в предплечье. Потом то же самое проделал еще один и еще. Воины поочередно выскакивали из круга, толкали его, дергали за волосы, щипали, чуть ли не сбивали с ног. Со свистом рассекали мечами воздух прямо над его головой. Угрожали ему копьями — или только делали вид, что угрожают. И, проделывая все это, не переставали смеяться. Кэмерон продолжал стоять на месте, подозревая, что это испытание на смелость. В конце концов он прошел такую проверку. Безумная скачка закончилась, и несколько воинов спешились.

Они оказались невысокими, ему по грудь, но шире в груди и плечах. Один из них взял кожаный бурдюк и вполне понятным жестом предложил: бери, пей. Кэмерон осторожно глотнул густую сероватую кисло-сладкую жидкость. Сквашенное молоко? Он с усилием, внутренне содрогнувшись, сделал еще один глоток. Воины внимательно наблюдали за ним. Во второй раз напиток уже не показался таким неприятным. Третий глоток дался без труда, и Кэмерон с надлежащей неторопливостью вернул бурдюк. Все вновь засмеялись, уже не насмешливо, а одобрительно, и воин, предложивший питье, с восхищением похлопал Кэмерона по плечу. Затем бросил ему бурдюк, вскочил в седло — и всадники помчались прочь.

«Это монголы»,— понял Кэмерон.

К горизонту удалялись воины Чингисхана.

Мировая империя? Да, и эти края для них — Дикий Запад, фронтир, где юноши превращаются в мужчин. В Европе, за семь веков монгольского господства, они осели в городах, обзавелись хозяйством, превратились в выпивох и театралов, стали садоводами — но здесь шли по стопам своих предков-завоевателей.

Кэмерон повел плечами. Здесь ему делать было нечего. Он еще раз глотнул молока и бросил бурдюк в высокую траву.

Вперед!

А в этом месте травы не было. Он видел руины домов, обугленные стволы деревьев, груды битой черепицы и кирпичи. В воздухе витал запах смерти. Все мосты были разрушены. С залива тянулся густой маслянистый туман, он был подобен экрану, на котором двигались какие-то фигурки. Да, среди этих руин теплилась жизнь. Там копошились люди. Живые мертвецы.

Кэмерон вглядывался в туманную мглу и как будто сам oщущал ударную волну и бьющий по коже град альфа-частиц. Он представлял, как оставшиеся в живых выбираются из разрушенных домов и бродят по тлеющим улицам, голые, оглушенные. Их тела обожжены, глаза остекленели, волосы в огне. Ходячие мертвецы. Никто ничего не говорит. Никто не спрашивает, почему так случилось.

Он смотрел немое кино. Здесь на землю пришел карающий небесный огонь, и земля запылала. Планета горела синим пламенем! Пришел день Страшного суда, день гнева...

Он слышал ужасную музыку, похоронный марш, хор виолончелей и басов, безнадежные звуки: «Оммм... оммм... оммм... оммм... оммм...» Темп нарастал, музыка превращалась в танец смерти, неровный и быстрый. Танец по-прежнему был мрачным, с траурными ритмами: «Оммм... оммм... оммм-де-оммм... де-оммм... де-оммм... де-омм-де-оммм...», танец был отрывистым и хаотичным, в нем чувствовалось веселье безумия и то и дело прорывалась искаженная мелодия «Оды к радости».

Умирающие люди протягивали к нему бесплотные руки. Кэмерон отрицательно качал головой. Чем он мог помочь? Он чувствовал себя виноватым, туристом в краю чужой скорби. В их глазах читался упрек. Он прижал бы их к груди — но боялся, что они превратятся в прах от прикосновения. И пропустил процессию мимо, не пытаясь преодолеть бездну, отделяющую его от живых мертвецов.

— Элизабет? — тихо позвал он,— Норман?

У людей не осталось лиц, только глаза.

— Чем я могу помочь? Я не могу ничем вам помочь.

Они даже не заплачут.

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви,— то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею,— нет мне в том никакой пользы»[21].

Но в этом мире нет места для любви.

Кэмерон отвел взгляд.

Появилось солнце и туман рассеялся. Видения медленно исчезли. Перед ним только мертвая земля, прах, руины.

Ладно. Здесь нет города, но в другом мире мы его найдем.

Вперед. Вперед!

И вот, после череды коротких незначительных остановок, Кэмерон оказался в городе, который несомненно был Сан-Франциско. Не каким-то другим городом на месте Сан-Франциско, а настоящим Сан-Франциско, узнаваемым Сан-Франциско. Кэмерон обнаружил, что стоит на самой вершине Русского холма в разгар ослепительного безоблачного дня. Слева, внизу, находилась Рыбачья пристань, впереди возвышалась башня Койт. А вот и Ферри-билдинг, и Оклендский мост. Знакомые ориентиры — но как же странно выглядит все остальное! Где поражающий взор небоскреб «Трансамериканская пирамида»? Где громад ный мрачный перст Американского банка? В общем-то, понял Кэмерон, странность заключалась не столько в замене, сколько в отсутствии. Не видно ни большого района вдоль автострады Эмбаркадеро, ни отеля в Чайнатауне, ни жалких щупалец надземных трасс. Кажется, нет ничего построенного за последние двадцать лет. Это был старый приземистый Сан-Франциско из его детства, сверкающий миниатюрный городок, не ставший подобием Манхетгена, не разросшийся до горизонта. Судя по всему, он вернулся в город, каким тот был в сонных 1950-х, в тихие годы Эйзенхауэра.

Он спустился с холма и разыскал газетный киоск — ярко-желтую металлическую коробку на углу Гайд-стрит и Норт-пойнт. «Сан-Франциско кроникл», десять центов. Десять центов? Разве такие цены были в пятьдесят четвертом? Кэмерон опустил в автомат десятицентовую монетку с Рузвельтом.

Оказалось, что газета вышла во вторник, 19 августа 1975 года. В том мире, который Кэмерон считал подлинным — теперь уже с некоторой иронией,— и от которого он целый день удалялся, совершая скачок за скачком, сегодня тоже был вторник, 19 августа 1975 года. Так что он вовсе не попал в прошлое. Он попал в Сан-Франциско, где время, кажется, застыло на месте. Но почему?

Он начал в замешательстве просматривать первую страницу.

Заголовок размером в три колонки гласил: «Фюрер прибыл в Вашингтон». Слева под ним трое мужчин на фотографии обменивались ослепительными улыбками. Подпись поясняла» что это президент Кеннеди, фюрер Геринг и посол Японии Тогараши во время встречи в розарии Белого дома.