Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Избранные произведения в двух томах.Том 2.Стихотворения (1942–1969)

Друнина Юлия Владимировна

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Избранные произведения в двух томах.Том 2.Стихотворения (1942–1969) - Друнина Юлия Владимировна - Страница 45

Изменить размер шрифта:

1968

ЗАВИСТЬ

В душе

Был щенок бродяжкой.

Наверное, потому

Ему и дышалось тяжко

И скучно жилось в дому.

Что шелковые подушки,

Что сверхкалорийный корм?

Ему б побрехать по душам

С замурзанным кобельком —

Дворняжкой с голодным брюхом

И порванным в драке ухом.

Погнаться бы —

Наших знай-ка! —

За фыркающим котом.

Но сворка в руках хозяйки,

Намордник надет притом…

Диванных подушек скука,

Постылый —

«Служи!» —

Приказ…

Зевота сводила скулы,

Сочилась тоска из глаз.

Ему надоели люди,

Их ласк

Он терпеть не мог…

К тому же

Бедняге люто

Завидовал кобелек —

Тот самый,

С голодным брюхом

И порванным в драке ухом…

1968

АВТОМАТЫ

Мне нравилось раньше

Стоять на площадке трамвая,

Сцеплениям, ветру

И мыслям своим подпевая.

И было в то время

Мне радостно знать почему-то,

Что спрыгнуть с подножки

Могу я в любую минуту —

Приестся ли давка,

Прельстит ли домишко старинный,

Красавица шубка

Махнет рукавом из витрины,

Увижу ли рядом

Знакомого мне пешехода…

Да мало ли что!

Ну, а главное —

Чувство свободы!

Не надо считать,

Что была в этом

Глупая смелость —

Остаться калекой

Едва ли кому-то хотелось —

На полном ходу

(Коль не пьян!)

Ты соскочишь едва ли.

Всегда пассажиры

Момента удобного ждали:

Когда погрозит их трамваю

Глазок светофора,

Когда, задыхаясь,

Автобус потянется в гору…

Но где-то,

В каком-то

Трамтранспортномавтуправленье

Ретивые дяди

Заботились о населенье:

— Как это возможно —

Открытая каждому дверь?

Исправить ошибку! —

…Попробуй-ка спрыгни теперь!

В час «пик»,

В нескончаемом транспортном море

Застрял наш корабль —

Наш автобус —

На горе

Всем узникам,

В чрево его заключенным:

Ведь дверь оставалась,

Хоть плачь,

Непреклонной.

Молил ее парень —

Свиданье горело,

А дверь промолчала —

Какое ей дело!

Молил старичок,

Что спешил на работу,

А дверь проскрипела

Невнятное что-то.

Все злились,

И ссоры уже полыхали,

Старушку назвали «глухою тетерей»…

А те, кто потише,

Те просто вздыхали

О днях, когда были открытыми двери

А кто-то язвил:

— Мне бы ваши утраты!

Подумаешь! Мне бы да ваши заботы

Конечно, спокойней,

Когда автоматы,

Но с ними ушло

Человечное что-то…

1968

В КАФЕ

Колониальный запах кофе,

Жужжит кондишен в тишине,

Гарсона африканский профиль

На ослепительной стене.

Брюссель за окнами распластан,

Под лимузинами распят.

Гарсон, курчавый и губастый,

Монетку бросил в автомат.

И автомат запел про Конго —

Пел тенор, надрывая грудь,

О тех плантациях, которых

Ему вовеки не вернуть:

«Там шлем мой пробковый пылится,

Мой хлыст — давно изломан он…»

Смежив колючие ресницы,

Чуть улыбается гарсон.

Чернеет африканский профиль

На ослепительной стене.

Колониальный запах кофе,

Надрывный тенор в тишине…

1968

ПАМЯТИ ЭРНЕСТО ЧЕ ГЕВАРА

В далекой Боливии где-то,

В гористом безвестном краю

Министра с душою поэта

Убили в неравном бою.

Молчат партизанские пушки,

Клубятся туманы — не дым.

В скалистой угрюмой ловушке

Лежит он с отрядом своим.

Лениво ползут по ущелью

Холодные пальцы луны…

Он знал — умирать не в постели

Министры совсем не должны.

Но все свои прерогативы

Кому-то другому отдал,

И верю, что умер счастливый,

Той смертью, которой желал.

Гудит над вершинами ветер,

Сверкает нетающий снег…

Такое случилось на свете

В наш трезвый, рассудочный век.

Такое, такое, такое,

Что вот уже несколько дней

Не знают ни сна, ни покоя

Мальчишки державы моей.

В далекой Боливии где-то,

В каком-то безвестном краю

Министра с душою поэта

Убили в неравном бою.

1968

В ГОДОВЩИНУ ХИРОСИМЫ…

Люси Джонсон — дочери президента

Нынче траур,

земля в печали:

Хи-ро-си-ма! —

как боли крик…

А у вас

в этот день —

венчанье…

Как мы раньше

не замечали,

Что отец ваш —

такой шутник?

Для чего бы ему,

иначе,

Свадьбу праздновать

в этот день —

День,

когда над землей маячит

Вашей дьявольской бомбы тень?

Раскрасневшись,

сияют лица,

Оглушает оркестров гром:

Замечательно

веселится

Этой ночью

ваш Белый Дом!

Что же это? —

Издевка,

символ:

Мол, пора

сентименты —

прочь?..

Под проклятия

Хиросимы

Как вам пляшется

в эту ночь?

Как хохочется,

как вам пьется?

Белоснежен ли

ваш наряд?

Неродившиеся

уродцы

Кулачками

вам не грозят?

Нет!

Оркестр заглушает звуки

Журавлиных бумажных крыл,

Каждый

вам пожимает руки,

С дочкой Джонсона

каждый мил.

Ваш избранник

умен и статен,

Жизнь вам дарит

одни цветы.

Мне вас жалко:

кровавых пятен

Никогда

вам не смыть с фаты…