Каббала власти - Шамир Исраэль - Страница 91

«Когда я вернулась на Ферму, у меня всё отобрали и запретили рассказывать о моей поездке в Канаду. Наши боссы не хотят, чтобы Животные поняли, как на самом деле можно жить. Они талдычат с утра до ночи, что Люди нас съедят, пошлют на бойню, рассказывают страшные сказки, которыми впору детей пугать. Конечно, люди ездят верхом на Конях и доят Коров, но ведь и мы это делаем. Никто из нас не верит страшным россказням. Да что там — посмотрите вокруг! Разве можно так жить, без кока-колы, без пиццы, без Диора, без всего того, что прекрасно в жизни?»

«Так жить нельзя!» — хором воскликнули Животные и навалились на мой виски. — «Научите нас, о Человек, как освободиться от Правящих Свиней и присоединиться к Человечеству, зажить одним Человеческим общежитием!»

Я оказался в трудном положении. Их энтузиазм и стремление к людям заражали и восхищали, но и удивляли безудержным оптимизмом. Я пробурчал что-то о свиных отбивных. Линда глянула на меня с презреньем: «Я могла бы догадаться и раньше — если вас пригласили на Ферму, значит, вы обещали поддерживать пропаганду председателя Роттена! Вы не похожи на мистера Джонсона!»

«Кто такой м-р Джонсон?» — спросил я.

«М-р Джонсон — это я», — ответил высокий, светловолосый человек в элегантном сером костюме, который вошёл в мой номер, не постучавшись. Линда и другие представительницы женского пола бросились обнимать его.

«Милый м-р Джонсон! — захрюкали они, — вы вернулись! Вы не забыли обещанные подарки?»

«Нет, не забыл! Вот тебе Мальборо, Линда, Вот Кристиан Диор для вас, Стинки, Ив СенЛорен для тебя, Макс, джинсы для тебя, Роза…»

Так я впервые увидел м-ра Джонсона IV Младшего, наследника огромного Ранчо Джонсонов, которое находилось к западу от Фермы. В то время хозяином Ранчо был отец моего незваного гостя, м-р Джеймисон Джонсон III. Молодой м-р Джонсон регулярно наезжал на Ферму, где он покупал излишки их сельскохозяйственной продукции и привозил взамен предметы роскоши из Мира Людей. Хотя Ферма обеспечивала себя всем необходимым, она не производила предметы роскоши, которые ценят привилегированные классы. Доходы Фермы от торговли были невелики. С времён Основателей повелось, что Животные могут есть сколько хотят (т. е. много) и работать сколько хотят (т. е. мало). Поэтому Ферма производила мало излишков, и их с трудом хватало на приличный уровень жизни для председателя Роттена и его помощников. Энергичной молодёжи — Линде и её друзьям — приходилось рассчитывать только на подарки м-ра Джонсона, чтобы удовлетворить свою тягу к иноземному товару.

На другой день м-р Джонсон рассказал мне за обедом, что его отец всегда мечтал прибрать себе земли Фермы. Ферма могла бы приносить хороший доход, если её модернизировать и отказаться от благоглупостей, учреждённых Отцами-Основателями. Требовалось отделить телят от коров, продавать больше молока, заставить Животных работать, как надо, продавать мясо и шкуры, короче, превратить сонное и отсталое Царство Зверей в передовую Ферму.

Но не только желание заработать двигало Джонсоном-старшим. «На Ферме Животные не подвластны людям, а это кощунство и Богохульство», — говорил он, — «и дурной пример моим коровам и лошадям». Его беспокоило, что на многих фермах графства среди Лошадей и Коров распространялся Культ Фермы Животных. Поэтому м-р Джонсон не считал деньги в своей борьбе за умы и сердца обитателей Фермы. Он напечатал за свой счёт и распространил твой, Джордж, рассказ о революции на Ферме. Он помогал потравщикам и браконьерам делать набеги на Ферму, а в последние годы оборудовал маленькую телестанцию. Она показывала роскошную жизнь призовых лошадей и коров у Джонсона и рассказывала о лишениях и бедствиях на Ферме Животных. Любое животное, которому удалось удрать из-за колючей проволоки Фермы, удостаивалось замечательного приёма и отборного овса у Джонсона.

Животные Фермы плохо знали Мир Людей. Отцы-Основатели были учениками Платона и моделировали свою Республику Животных по греческому идеалу Утопии: никто из жителей Утопии не мог выехать, разве что на Олимпиаду. А попросту, на счету Фермы было мало денег, и выезжать за её пределы могли только «более равные животные» вроде Стинки.

Окрестные фермеры охотно прибирали к рукам бесплатных отборных Животных с Фермы, а поэтому многие Животные, посланные на ярмарки и выставки, оставались у Джонсона или на другой человеческой ферме. ТВ Джонсона славило счастливую жизнь за высоким забором Фермы, счастливую жизнь для всех Животных и Людей. Итак, забор, который построили Основатели, чтобы защитить Животных от Людей, стал их погибелью. Животные не знали Мира Людей, кроме как по фильмам, коротким туристским поездкам и подаркам издалека, они перестали верить рассказам о наших методах обращения с Животными и поверили, что они смогут жить, как актёры Голливуда или нефтяные шейхи.

Своими худшими врагами они считали правящих Свиней, а Людей — благодетелями. А поскольку и Людям, и Животным свойственно верить, что они живут в юдоли слез, а рай находится в другом месте, привилегированные Животные Фермы верили, что они живут в Аду, а Рай находится рядом, за забором, и в этом Раю — всё наоборот, как в зеркале.

Своеобразным подтверждением зеркальности мира была религия. С нашей, людской стороны забора обездоленные животные в лабораториях и загонах верили в избавление, грядущее с Фермы. А на Ферме привилегированные скоты приняли веру в посылки из-за границы. Они были не глупее людей. Эгот культ возник в отдалённых районах Новой Гвинеи и Борнео в годы Второй мировой войны, среди туземцев, находивших сброшенные с парашю гом грузы с едой и питьём. Грузы предназначались английским и американским солдатам, но неискушённые местные жители верили, что это дар богов, и молились парашютам и банкам с тушонкой. Так и Лисы и Свиньи Фермы, не знавшие о планах м-ра Джонсона, молились на посылки, попадавшие из-за забора. Стинки был верховным Жрецом этого странного культа: его приверженцы собирались украдкой, надевали джинсы, курили «Мальборо» и молились большому ящику с яркими этикетками.

Вечером я наткнулся на Стинки и Джонсона в лобби отеля.

«Мы пытались уговорить председателя Роттена продать нам луга, что граничат с нашими, — говорил Джонсон борову, — но старик не соглашается. Поэтому нам придётся урезать поставки жевательной резинки, дорогой О инки».

«Как это возмутительно! — воскликнул Стинки, — жадный старик! Он не верит, что Ферма Животных — для Животных! Всё только для него и для его жирных дружков! Зачем нам нужны эти луга? У нас лугов предостаточно. Во г жевательной резинки нам не хватает. На будущей неделе я приеду к вам на ранчо и мы обсудим наши планы».

Стинки и Джонсон ушли, а я остался в обществе друзей Линды: самки спорили, как лучше всего найти себе жениха с Фермы Джонсона, а самцы уговаривали меня продать им свои часы или брюки.

Я не понимал, что на моих глазах творится история Фермы: так началась революция, изменившая не только Ферму, но и все отношения Животных и Людей. Через несколько дней, когда я включил телевизор в своём номере, я увидел, вместо обычной программы о Лошадях — передовиках производства, фильм о поездке Стинки на Ранчо Джонсона. Великий Жрец удостоился воистину королевского приёма: красные ковровые дорожки, несчётные журналисты и охрана, торжественные речи. Ни один представитель Фермы не был так принят за Забором. В одночасье Стинки стал самым знаменитым Боровом в мире, и даже Животные, знавшие его много лет, увидели его в новом свете. Боров, которого так ценят Люди, наверное, и впрямь замечательное существо.

После возвращения с Ранчо, Стинки был избран председателем вместо старого Роттена. Он был единственным животным допенсионного возраста в правящей Номенклатуре. Членом Внутреннего Правления он стал, несмотря на крайнюю юность, в честь особых услуг, оказанных старому Роттену в Спецбанях.

«Отныне мы будем жить так же замечательно, как у Джонсона», — сказал Стинки в своей первой речи после прихода к власти. Он отказался от традиционного титула Председателя и стал называться просто «Боссом». На стенах появился новый лозунг: «Ферма Животных — на благо Животных, во имя единства Людей и Животных». Луга были проданы Джонсону, и моя знакомая свинка Линда и её друзья купались в импортных сластях.