Роковое наследство (Опасные связи) - Майклз Кейси - Страница 72

Он отослал Хоукинса, предпочитая одеваться без посторонней помощи, остановив выбор на светло-коричневых брюках и простой белой сорочке с мягким воротом. Перед высоким зеркалом он тщательно причесался, а потом взял кольцо с рубином и надел его на палец.

На выходе из гардеробной он принял от Хоукинса бокал кларета, выпил его, стоя возле камина, устремив вдаль рассеянный взор.

Не чересчур ли это скоро? Не торопит ли он события, не давит ли на нее, не требует ли слишком многого? Она может все еще находиться под впечатлением прошлого вечера, когда он явился, по ее выражению, «насильничать», и не в состоянии понять, что он чувствует на самом деле.

Как давно он полюбил ее? Час назад? Неделю? Целую вечность? Она была первой, кого он увидел в Тремэйн-Корте после возвращения с Полуострова, первым человеком, чье присутствие он проклял, сочтя ее в какой-то степени ответственной за его мучения, за его боль. Ее рука была первой, чье холодное прикосновение он ощутил в горячечном бреду. Ее глаза были первыми, которые призвали его вернуться к жизни. И она же первая была готова презирать его за слабость, если он не заставит себя продолжать жить, думать, задавать вопросы.

И от нее же исходила та преданность и сила, что научила его способности прощать, что показала ему: единственный путь в будущее пролегает через способность жить со своим прошлым.

Не прекращая борьбы со своими собственными тяготами, она нашла в себе силы, чтобы встать на защиту Эдмунда и Нодди, в то время как любая другая более опытная женщина на ее месте постаралась бы поскорее убраться из Тремэйн-Корта подобру-поздорову.

И она не побоялась столкнуться с ним, она стояла с ним нос к носу и не отступала ни на дюйм.

Она полюбила его. Нет и не может быть иного объяснения, иной причины ее желанию помочь ему прошлой ночью, помогать ему всякий раз, когда он нуждался, хотя бы у него и не хватало духа просить о помощи.

Скоро этому будет положен конец. Мелани, больная, с помутненным разумом женщина, не сможет больше вмешиваться в их жизнь, хотя и неприятно заточить такую красавицу на всю ее жизнь. Эдмунд поправится — он просто обязан поправиться, ведь он нужен Нодди. Сын наверняка даст ему силы и волю, чтобы вернуться к жизни.

А леди Кэтрин д'Арнанкорт будет вольна покинуть их или остаться — как ей заблагорассудится.

Люсьен понимал, что не станет удерживать ее; он не стал бы удерживать ее даже в том случае, если бы имел на то власть — ибо она заслужила право самой избирать свое будущее. И если в этом будущем нет места ему — что ж, он не будет прекословить ей.

И если она оставит его в своем стремлении к свободе, если он вновь останется одинок и предоставлен самому себе — он не рухнет в пучину отчаяния. Этого не случится. Никогда не случится вновь. Он стал теперь намного мудрее, на сотню лет мудрее — и на тысячу лет сильнее.

И все же, увы, он будет скучать по ней.

Люсьен поставил пустой бокал на каминную полку и направился к двери, понимая, что не имеет права заставлять ее ждать слишком долго. Она знает, что он придет к ней этим вечером. Он должен прийти к ней — пусть даже после того он будет обречен на разлуку до конца своих дней.

Он хотел бы остаться с ней навсегда, он хотел бы, чтобы она полюбила его навсегда. Но даже если этому не суждено осуществиться, ничто в мире не лишит их этой ночи.

Прежде чем Люсьен успел произнести хоть слово, Кэт уже знала, что он вошел в комнату. Ручка ее двери тихонько щелкнула, как только пробило одиннадцать. Она осталась сидеть как сидела, на пушистом ковре у камина, в старой сорочке, перетянутой шнурком на талии, голые ноги откинуты в сторону, длинные волосы распущены и свисают на спину. Она ждала.

Он подошел к ней вплотную. Его шаги были почти неслышны. Она не пошевелилась, даже не обернулась.

— Кэтрин? Все в порядке, не так ли? Я уйду, если ты хочешь. Или мне остаться?

Она не в силах была вымолвить ни слова, ответила на его вопрос лишь легким кивком, но и этого было вполне достаточно. Она слышала, как с шелестом падает на пол его одежда, потом он встал на колени подле нее.

Она затаила дыхание, когда он откинул за спину ее длинные волосы и положил руки ей на плечи, лаская ее шею большими пальцами, казавшимися страшно горячими на ее прохладной коже. И она ответила — она откинула голову назад и прижалась к его обнаженной груди, а он наклонился, и его губы легонько прикоснулись к ее шее.

Она облизала внезапно ставшие совершенно сухими губы, а потом прикусила нижнюю, чтобы заглушить глухой блаженный стон. Она не чувствовала никакого нетерпения. Все, что она ощущала, — это присутствие Люсьена, его близость, его любовь. Ни страха, ни сопротивления, одна лишь расслабленная мягкость, готовность отдать ему все. Он тихонько погладил ее, от чего у нее по спине побежали мурашки.

— Кэтрин. — Она услышала его шепот, в то время как его руки не спеша сняли сорочку с ее плеч, обнажив ее грудь. Она проглотила застрявший в горле комок и зажмурилась, а его руки скользнули вниз, и вот они уже подхватили ее груди, и его пальцы легонько гладят соски. — Моя милая Кэтрин…

Ей казалось, тело ее растворяется под его ласками. А его дыхание участилось, выдавая его волнение, опасение повредить ей, напугать ее.

Она приподняла голову, открыла глаза и зачарованно смотрела, как его правая рука оставила ее грудь, чтобы опуститься ниже по животу, описывая на нем маленькие круги. Казалось, он открывает ее для себя, наслаждаясь одним видом ее тела. Она не ожидала такого, она даже надеяться не могла на такое, но вскоре она ощутила у себя в животе словно некую тяжесть, которая все росла и превратилась в желанный, знакомый жар, который спустился вниз. И совершенно естественным движением она раздвинула ноги, позволяя ему проникнуть повсюду, куда он хотел.

Она доверилась ему полностью. Она поверила, что он не причинит ей зла, не повредит ей, и она дала ему знать об этом доверии. Она продолжала наблюдать за тем, как его пальцы скрылись у нее между бедер, как они ласкают самые потаенные уголки ее тела. И это не смущало ее. Наоборот, приводило в восторг.

Она повернулась поудобнее, стараясь не выскользнуть из объятий его левой руки, и поцеловала его в плечо, молчаливо прося обнять ее еще крепче. Прижать ее еще сильнее. Научить ее, как надо его любить.

Он повернул ее, не выпуская из рук, так, чтобы она улеглась на теплом пушистом ковре, и лег рядом, подперев рукой голову. Он казался ей невообразимо прекрасным, юным и влюбленным.

— Здравствуй, моя милая Кэтрин, — сказал он, и от его полной любви улыбки сердце ее растаяло. И тогда, к собственному удивлению и стыду, она разразилась слезами. — Не надо плакать, любовь моя. — Его голос звучал ласково, он гладил пальцами ее щеки. — Я никогда не обижу тебя.

Кэт потрясла головой, шмыгнула носом, и постаралась объяснить:

— Я знаю. Я плачу потому, что это нечестно по отношению, к тебе. Я должна была быть девственной. Ты заслужил девственницу. А я родила ребенка, Люсьен, — ребенка, которого не хотела, но которого любила и оплакивала. И ты не сможешь об этом забыть, даже если захочешь. На моем теле остались позорные шрамы от прошлого.

Она знала, что ее слова ранят его, но все равно взяла его руку и положила на два синеватых шва, пересекавших ее живот с правой стороны — пожизненная мета на теле женщины, чье тело было колыбелью для новой жизни.

Его пальцы погладили эти шрамы, и он так долго не сводил с них взгляда, что Кэт невольно съежилась. Судя по всему, одно дело было говорить об этом, и совсем другое — вот так поставить его лицом к лицу с ее прошлым.

— Ты не права, Кэтрин, — наконец прошептал он осипшим голосом, заглянув ей в глаза, словно придя к какому-то решению. — В этом нет никакого позора, как нет позора в шрамах, полученных в давнем бою. И я лишь хотел бы оказаться с тобой в тот момент, чтобы биться вместе, бок о бок.

Дыхание Кэт прервалось от глухого рыдания. А он, продолжая смотреть ей в глаза, опустился на колени, а потом наклонился над ней, и его губы осторожно, почти нечувствительно пробежались по всему ее телу.