Дорога к Храму. Дилогия - Нергина Светлана - Страница 176

– Иньярра!!!

Чья-то гибкая, легкая тень отделяется от силуэта корабля там, наверху, и почти без брызг, стрелой врезается в воду неподалеку от меня.

Какого ляда? Кто еще пытается там добиться от меня чего-то, не-додобитого при жизни? Опоздали, господа! Можете подать жалобу в письменной форме с пометкой «до востребования»… Кворр, что за мысли в голову лезут? Перед смертью они должны быть вечными и возвышенными!

Нет, ведьма, как жила не по-человечески (а чего еще от ведьмы ждать?), так и помрешь… Как дура!

Это «дура» полоснуло по лицу, словно плетка, мгновенно отрезвив затуманенное сознание и выгнав тело из состояния безразличной отрешенности. Сердце глухо тревожно стучало, рвалось из груди, требуя кислорода. Я резко дернула руками и ногами, сбрасывая с плеч тянущий вниз и сковывающий движения плащ. Левую ступню прожгла стремительная, мгновенная, взрывающаяся в оголенных нервах боль. Гвыхт ларма!

– Иньярра!!!

Темная тень в несколько мощных гребков достигает того места, где я погрузилась в воду, и ныряет, стремительно приближаясь ко мне.

Я, в свою очередь, рвусь к ней из последних сил, вдруг осознав, что всегда больше всего в жизни боялась быть утопленной – смерти хуже почему-то и представить себе не могла.

«Ты плохо кончишь!» – неизменно твердили в унисон наставники в Храме, да и вообще все, у кого я рано или поздно училась по жизни. Что ж, не спорю: я кончу плохо. Заколют разбойники на тракте, сожгут «добродушные» верующие во главе с фанатичным священнослужителем, сотрут в порошок подлые завистники на очередной магической дуэли (а у меня без них и месяца не проходит)… Но «утопят друзья в шутку»?! Это даже не звучит, гритх мирьют! Какая позорная смерть!!!

Гибкая черная фигура наконец-то достигает меня, путаясь в прядях черных тяжелых волос, обхватывает под грудью и, сделав знак, чтобы я расслабилась и не мешала своими ущербными движениями, начинает медленно, но верно выгребать на поверхность…

В голове шумит, немыслимые волны отчаяния со зловещим грохотом обрушиваются на побережье усталости и равнодушия, сознание утекает, как песок сквозь пальцы, багровым пятном расходясь по воде. Мой спаситель пытается свободной рукой закрыть мой глубоко рассеченный висок, чтобы кровь терялась не так быстро, но я только отрицательно мотаю головой: все равно без толку и с поражающим даже саму меня упорством считаю на глаз оставшееся до поверхности расстояние…

Две сажени… Одна…

Аршин…

Половина…

Пядь…

Легкие обжигает резкий толчок упругого холодного воздуха, и, не в силах справиться с этим новым шоком, я теряю последнюю волю, а с ней – и сознание.

В голове глухо щелкает, как будто кто-то тронул неведомый выключатель света, – и темнота…

…Сознание возвращалось медленно. Стучало огненным колоколом в голове, с ехидцей расползалось по кровеносным сосудам и глухо пощелкивало избытком несброшенной магии на кончиках ногтей. Горло саднило, в груди хрипло перекатывалась проглоченная в принудительном порядке и не до конца выкашлянная вода. Подушечки пальцев зудели.

Словом, «лучше бы я умер вчера»…

Чуткая ладонь коснулась моего лба и отпрянула пугливым птичьим крылом. Послышался плеск, звук слегка отжимаемого полотенца – и на лоб мне опустился ледяной компресс. Нельзя сказать, что меня так уж осчастливила мокрая лягушка на голове, да и сбегающие по вискам и щекочущие шею струйки тоже благодушия и удовлетворенности своей судьбой не прибавляли, но при попытке возмутиться из моего горла вырвался лишь сиплый стон, только утвердивший кого-то возле моей постели в мысли, что мне недолго осталось и необходимо скрасить последние минуты никчемной ведьминской жизни дюжиной компрессов. Я, тихонько заскулив, покорилась судьбе…

Окончательно проснулась я только на рассвете, когда солнышко запустило первых лучиков-диверсантов через щель в занавесках и те шаловливо заплясали по моим сомкнутым векам.

Итак, значит, я в каюте Фреля – нигде больше на корабле окон нет. Это его личная страсть: провожать закаты и встречать рассветы, а учитывая, что занятие для капитана пиратского брига не слишком-то серьезное и способное подорвать авторитет, приходилось делать это не на палубе (как делала я, наплевав на все авторитеты и иже с ними), а в собственной каюте.

Я, глубоко вздохнув, открыла глаза и, едва слышно зашипев, села на кровати. Все тело ныло, в горле свербели первые признаки перспективной простуды, левый висок разрывался от боли. Когда я осторожно коснулась его кончиками пальцев, боль стрельнула от одного виска к другому, хлестнув жесткой плетью по глазам. Пришлось оставить попытки самоизлечения до ближайшего зеркала.

В кресле дремал Фрель, одной рукой придерживающий пустой стакан с потеками зелья на стенках, а в другой сжимающий полотенце, которое, видимо, снял с моего лба. Даже во сне вид у него был виноватый.

Я сползла с кровати, завернулась в простыню и огляделась в поисках одежды. Ни платья, ни сапог видно не было, а черный шелковый плащ встрепанной птицей прикорнул на спинке кровати. За неимением лучшего я торопливо завернулась в него и подошла к какой-то карте на стене.

Что за карта, какие моря и земли на нее нанесены, я понятия не имела и, честно признаться, никогда не интересовалась. Единственное, чем она меня так привлекала, – тем, что была застекленной и в ней худо-бедно, но все-таки отражалась моя постная физиономия. Вот и сейчас меня куда как больше интересовал рассеченный висок, чем Крынское море, злодейски перекатывающее огромные валуны волн на пергаменте.

Кожа вокруг припухла, хотя сама ранка была не такой уж глубокой и моих опасений не вызвала, тем паче что ее уже обработали чем-то обеззараживающим, пока я спала. Словом, жить пока буду.

Я осторожно прикрыла висок чашечками ладоней и медленно погрузилась в бархатную тьму, покачивающуюся на волнах тупой ноющей боли. Ярко-белый целительный луч, вспоровший ее, как клинок вспарывает ветхий атлас, чуть отклонился от цели и, ударившись о невидимую преграду, не растекся тягучей животворной энергией, а заметался испуганным птенцом в клетке темноты.

Голову расколола острая, дикая боль, замеревшая бессильным воплем на губах, расплескавшаяся ужасом в расширенных зрачках, пронзившая все кукольно-неподвижное, пригвожденное к полу тело. Будь на моем месте любая другая ведьма – и исход был бы очевиден: мгновенная смерть от болевого шока. Но я, к счастью, не «любая другая».

Я выругалась, резко опуская руки и выныривая на поверхность реальности. Все мышцы меленько дрожали, не в силах сразу прийти в себя от скрутившего их спазма. Раны на голове – самые опасные и болезненные – лечить самой практически невозможно: слишком велик риск.

Но я рисковала. Неизменно рисковала, зная о какой-то странной, появившейся у меня где-то пару-тройку месяцев назад способности «выходить» из скрученного болью тела. Словно тело отдельно и сознание отдельно.

– Доброе утро, – мягко донеслось из-за спины.

– Доброе, – машинально отозвалась я, мысленно отказываясь от повтора попытки. Спасибо, одной хватило. Уж лучше Таю попрошу.

– Ты как? Живая?

Я, с сомнением усмехаясь, подошла к Фрелю и присела на подлокотник его кресла. Тот догадливо обхватил меня за талию рукой, чтобы не свалилась.

– Ну… Пока живая… А что? Ты сомневался?

Тот горько скривил губы в подобии улыбки:

– Еще бы! Когда я тебя вчера вытащил, вообще все думали, что это конец: бледная как смерть, голова разбита, сердце едва-едва бьется. Потом ничего, вроде откачали. Лодыжку вправили. Где ты ее, кстати, вывихнуть умудрилась?

Я возмущенно тряхнула волосами, уставившись на него с видом оскорбленной гарпии: «Либо кто-то сейчас резко осознает свои ошибки, либо я за себя не ручаюсь!!!»

– А кто, интересно, за мной по всей палубе носился – так, что все мачты тряслись?!! Из-за кого я упала? А?!

Фрель осторожно отодвинулся от рассерженно заворошившихся прядей волос, искрящихся на кончиках. Магия простенькая, но впечатление производит неизменно.