Рыцари былого и грядущего. Том I (СИ) - Катканов Сергей Юрьевич - Страница 3

— Платят, говорите, одинаково? А вы знаете, что только в Эфиопии вам гарантирована тринадцатая зарплата?

— Ну-ка поподробнее?

— Объясняю: год в Эфиопии состоит из 13-ти месяцев. 12 месяцев по 30 дней и ещё один месяц — 5 дней. Хоть и маленький этот месяц, а считается полноценным. Так что оклад за него вынь да положь.

— Они «вынут». Потом догонят и ещё раз «вынут». И только после этого «положат». Шутник ты, Андрюха.

Сиверцев понимал, что шутит, можно сказать, над самым святым, что только есть у советского офицера — над зарплатой. За такие шуточки можно было и по морде схлопотать, но он не мог удержаться от иронии по поводу убогости их жизненных запросов:

— Какую книжку читаешь? Давай попробую угадать: «Чук и Гек»? Нет, это, наверно, будет для тебя сложновато. Понял, ты штудируешь бессмертное произведение неизвестного классика «Гук и Чек». И ты прав, мой друг, нет на свете сюжета увлекательнее.

Офицер, которого Сиверцев доставал, мрачно насупился. Сей доблестный воин был обременён семьёй, дачей, лишним весом, а так же изнурительной мечтой купить «Жигули», которые немыслимо было приобрести на обычную офицерскую зарплату. Вот если пошлют куда-нибудь в Африку советником, полновесное вознаграждение закапает чеками Внешторгбанка. Чек таким образом становился смыслом и сутью бытия. А послать на службу за границей мог только ГУК — главное управление кадров. ГУК и чек — магия советского бизнеса.

Пытались и над Сиверцевым подтрунивать, но это получалось не всегда:

— Ну чё, Андрюха, эфиопский язык уже выучил?

— Хотел выучить, да так и не смог. Оказалось, что эфиопского языка не существует. И я вам больше того скажу: никаких эфиопов тоже не существует в природе.

— Кто ж тогда живёт-то в Эфиопии? Индейцы что ли?

— Живут там разные народы. Заглавный — амхара. Есть ещё тиграи и тигрэ, которых ни в коем случае нельзя путать. Тиграи — один народ, а тигрэ — совершенно другой.

— Да они и сами-то, наверное, друг друга не различают. Негры есть негры.

— Опять осечка. И амхара, и тиграи, и тигрэ — семиты, то есть народы родственные, например, евреям или арабам.

— Так они вообще не чёрные?

— Они необычные, — у Андрея вдруг появилось на лице мечтательное выражение, он уже не помнил о том, что всего лишь намеревался посадить коллегу в лужу, — Черты лица у них тонкие, как у европейцев, а цвет кожи тёмный, как у африканцев. А впрочем, есть там и негры, которых я рискну так назвать, только чтобы тебе было понятнее. Точнее будет — кушитская группа. Народ оромо, например. — когда Андрей сказал «оромо», со стороны могло показаться, что он положил себе в рот леденец немыслимо-изысканного вкуса, — Ну и ещё там есть несколько десятков народов. Ты не очень огорчишься, если я тебе скажу, что не запомнил их названия? — Андрей вышел из мечтательного транса и вернулся к обычной офицерской пикировке. Его собеседник тоже оказался не промах:

— В следующий раз, а именно через неделю, названия всех племён должны у тебя как от зубов отскакивать. Иначе я огорчусь до невозможности. Особое внимание обрати на кушитскую группу. Можешь идти.

Беззлобные насмешки коллег по поводу его увлечения Эфиопией Андрея нисколько не удивляли да, в общем-то, и не обижали. Обиду ему пришлось претерпеть от настоящих африканистов, то есть именно от тех людей, среди которых он надеялся встретить понимание. Андрей всегда увлекался историей мировых религий. А в связи с Эфиопией эта тема его тем более заинтересовала. Он узнал, что тигрэ — мусульмане, а тиграи и амхара — христиане. Только что за христиане? Не католики вроде бы и не православные, и уж тем более не протестанты. Что за конфессия? Ни в одной книге об этом не было ни слова. Ему подсказали, что есть один офицер генштаба, который неплохо пендрит в религиозных вопросах. С большим трудом ему удалось договориться о встрече, когда был в Москве. Андрей не сомневался, что его глубокий интерес к специфическим тонким вопросам заслуживает всяческого поощрения и будет по достоинству оценён таинственным и загадочным офицером генштаба. Он буквально наслаждался тем вопросом, который задал:

— Товарищ полковник, скажите, к какой конфессии принадлежат христиане Эфиопии?

Полковник ответил ледяным и несколько брезгливым тоном:

— Христиане Эфиопии — дохалкидонские монофизиты, — выдержав многозначительную паузу и слегка скривив физиономию, полковник спросил, как обрезал: — Вас устраивает мой ответ?

Андрей, растерявшись, тоже сделал паузу. Он вообще-то рассчитывал на небольшую лекцию, а ответ его собеседника был не только краток, но и демонстративно, вызывающе непонятен. С ним, кажется, просто не хотят говорить. Автоматически, несколько даже испуганно, он спросил:

— А нельзя чуть подробнее?

— Для того чтобы вам стали понятны подробности, молодой человек, вам придётся получить богословское образование как минимум на уровне духовной семинарии. К слову говоря, это представляется мне неплохой идеей. Не хотите сменить профессию? А что, закончите семинарию, получите тёпленькое местечко где-нибудь в Подмосковье. Местечко по сравнению с Эфиопией будет скорее прохладненьким, но может оно и к лучшему? Будете кадилом махать, а кадило, доложу я вам, весит гораздо меньше, чем автомат, и это гораздо более безопасный предмет. Впрочем, с кадилом тоже надо уметь обращаться. Раскалёнными углями обжечься можно очень больно.

Эта высокомерно-брезгливая отповедь вызвала у Андрея настоящий шок. Он понял, с ним не шутят. Его предупреждают: будь тем кто ты есть. Будь нормальным советским офицером: тупым, нелюбопытным и материально озабоченным. Андрей всё же сделал попытку вырулить из опасного тупика, в который так быстро зашёл разговор:

— Товарищ полковник, я просто интересуюсь культурой Эфиопии, а в основе древней культуры всегда лежит религия. Как мы сможем помочь народам Эфиопии, если не попытаемся понять их изнутри?

— Нечего там понимать. Какое тебе дело до религиозных предрассудков этих дикарей?

— Простите, товарищ полковник, но вы гораздо лучше меня знаете, что они не дикари. Уж скорее мы дикари по сравнению с ними. Ещё в эпоху античности уровень развития культуры в Эфиопии был высочайший. А в XII веке они строили такие огромные христианские храмы, какие мы, русские, тогда при всём желании не могли построить.

— Это вы про Лалибелу? Поздравляю, молодой человек, поздравляю и восхищаюсь. Где вы смогли найти источники по Лалибеле? Ведь их почти нет, — в глазах полковника промелькнули живые искорки, всегда отличающие исследователей-энтузиастов. Андрей решил расширить и закрепить успех:

— А вы были в Лалибеле? Пожалуйста, расскажите.

— Где и когда был офицер генерального штаба вас, юноша, совершенно не должно интересовать. Вы начинаете забываться. И вообще мы слишком много говорим. (они говорили не больше пяти минут) Всё что я могу для вас сделать — ни кому не скажу о нашем разговоре. Это очень дорогой подарок, уверяю вас. Только моё молчание может спасти вашу карьеру, старлей.

— Религиозными вопросами интересоваться не стоит?

— Дело совершенно не в этом. Ты можешь даже крестик тайком носить. Можешь в церковь украдкой забегать, свечки там кому-нибудь ставить. Об этом, конечно, узнают те кому следует. Но ничего страшного не произойдёт. Максимум пальчиком тебе погрозят, а то и вовсе рукой махнут. Но если ты хочешь работать заграницей — никогда не интересуйся страной, в которой собираешься работать. Ни культурой, ни историей не интересуйся. Вообще к этой стране никакого интереса не проявляй. Когда уже будешь там — старайся смотреть на местное население, как на безликую биомассу. Если ты попытаешься понять их изнутри… Тебе всё простят, а этого не простят.

— Кто не простит?

— Наши.

— Десятка?[3]

— Не совсем десятка. И даже совсем не десятка, — полковник перешёл на зловещий шёпот, при этом его лицо странным образом сохранило брезгливо-равнодушное выражение, — Вычти из названной тобою цифры восемь, и ты получишь правильный ответ[4].