Сборник "Чистая фэнтези" - Олди Генри Лайон - Страница 190

— Зачем так много? — смеялась Анри. Бард не разделил ее веселья.

— Затем, что у меня намечается капитальный ремонт дома. А стерва Франческа, моя бывшая жена, по суду отбирает десятину с каждого гонорара, включая подарки его величества. И потом, я хочу обновить гардероб. А крошка Лизетт — она такая требовательная… Как прикажете выкручиваться, сударыня? Нет, вы спасли меня, честное слово, спасли: эпический цикл «Сто лет одиночества», сериал «Горбатый рыцарь»…

— Ваши саги не будут иметь успеха, Томас, — сказал барон. — В этой истории не было ни единой любовной сцены. А нынешняя публика слишком требовательна: на чистых баталиях и интригах успех не построишь.

— Ах, барон! — комично развел руками бард. — Во многом вы правы. Но мой талант позволяет видеть дальше скучной правды жизни. Поверьте, недостатка в любовных сценах не возникнет…

И Томас Биннори подмигнул смутившейся вигилле.

В конце отдыха барона настигла депеша. К счастью, не служебная, а личное послание — из канцелярии Ордена Зари. К закрытому делу о квесторах депеша отношения не имела. Конрада фон Шмуца, рассыпаясь в любезностях, убедительно просили быть в столице через пять дней — дабы почтить своим присутствием открытие детского приюта, учрежденного Орденом. Барон имел честь оказаться в совете попечителей оного приюта. Хоть бы номинально затребовали согласия, идеалисты драные! Увы, отказаться Конрад не мог: детский приют — дело благородное, а в депеше ясно указывалось, что прокуратор Цимбал, старый лис, — тоже в числе попечителей…

Послание сходного содержания, доставленное шустрым почтовым гением, получила и Анри.

— Так что извольте доложить: приехали, господа хорошие!

— Не «извольте», а «позвольте», — не замедлил поправить агитатора дотошный Конрад.

Перебравшись из седла в карету, а из Литтерна — в Реттию, он обрел часть былого педантизма.

— Извиняюсь, сударь, мы в университетах не сиживали. Мы больше на козлах, с кнутом. Позвольте к оплате полбинара и три мона… Что, опять не то сказал? — искренне расстроился кучер, узрев скепсис на лице дворянина и улыбку на губах дамы, которой тот подавал руку, помогая выйти из кареты.

Утешив агитатора звонким полновесным бинаром, фон Шмуц мгновенно забыл о кучере с его словесной путаницей. Потому что испытал сильное потрясение, усиленное кошмарным чувством deja vu. Нет, здание приюта было незнакомо барону. Трехэтажный, в стиле «modern antique», дом: низкие ступени ведут к портику с витыми колоннами, предваряющему вход; высокая дверь с ручками из литой бронзы; фасад с ажурными окнами украшен лепниной; два пузатых балкончика, широкий фронтон, двускатная крыша…

Зато на фронтоне имелась до боли знакомая надпись:

Соответственно, левая половина здания сияла снежной белизной малабарского мрамора, а правая подавляла непроглядной чернотой дангопейского базальта. Решетка ограды, выкрашенная в те же два проклятых цвета, черно-белые плитки дорожки, ведущей к дому…

Хорошо хоть траву и деревца молодого парка покрасить не додумались!

Рядом тихо охнула Анри. Было от чего: по дорожке к почетным гостям спешил Амадей Вольфганг Трепчик-младший собственной персоной! Физиономия отельера лучилась счастьем высшей пробы.

— Ваша светлость! Госпожа вигилла! Рад, сердечно рад видеть вас в добром здравии! Просим, просим, все только вас и ждут…

— Трепчик, — не выдержал барон, — помилосердствуйте! Вы-то как здесь оказались?!

— Ах, ваша светлость! Я всегда говорил: несмотря на служебную строгость, вы — человек тонкой души! Вам я как отцу родному… Понимаете, в жизни моей случились многие, и весьма радостные перемены! Во-первых, я развелся с Виолеттой…

«Поздравляю!» — едва не вырвалось у Конрада.

— …и женился на Ганечке! Ну, вы должны помнить! — повариха, я с ней еще… хе-хе, дело молодое… Кстати, в отеле мне сделали полный ремонт за счет орденской канцелярии. Спасибо сударю Тэрцу; ах, какой стряпчий, таких поискать!

— Это верно, — кивнул барон. — Таких днем с огнем…

— А потом мне предложили должность управляющего. Здесь, в приюте.

— Сударь Тэрц выхлопотал для вас должность управляющего? — картинно удивилась Генриэтта, шествуя по дорожке под руку с бароном вслед за семенящим Трепчиком.

— Нет, конечно! Запрос поступил из канцелярии Ордена. Мол, убытки возместили, чин-чинарем, а теперь хотели бы воспользоваться вашей деловой сметкой. Я подумал и согласился. Дело благородное: детишкам уход требуется, ласка… Жалованье положили хорошее, грех Вечного Странника гневить…

— А отель? Продали? Закрыли?!

— Отель я на Ганечку оставил. Она у меня умница: немая, а любому языкатому прохвосту сто очков форы даст. И гости радуются, что немая; особенно те, кто меня знавал… вот, прошу в холл, и дальше по лестнице, в залу совета…

К душевному облегчению новоявленных попечителей, «Приют» оказался черно-бел только снаружи. Дверь мягко закрылась за спинами, отсекая двуцветное наваждение, — и на вошедших в залу хлынула волна красок, звуков и ароматов. Бордовый плюш мягких кресел, шандалы со множеством свечей из воска, окрашенного причудливо и броско; пастельно-кремовая тонировка стенных шпалер наводила на мысли расслабленные и меланхоличные. В облаке духов и благовоний отчетливо сквозила струйка хорошего мускателя. Мелодичный звон хрусталя бокалов, приглушенный хор голосов, томный шелест платьев… Потолок залы украшала мозаика: море в барашках пены, человек в лохмотьях, стоя на берегу крохотного островка с пальмой-одиночкой, радостно машет руками, а к островку спешит гордый фрегат на всех парусах, наполненных ветром и подсвеченных розовато-золотистым солнцем.

На вид островитянину-анахорету было лет сорок, и в приютские дети он по возрасту давно не годился.

Но аллегория впечатляла.

— Скоро начнется церемония открытия, — Трепчик еле сдерживал внутреннее ликование, словно его назначили не управляющим, а небесным покровителем приюта. — Не желаете ли бокал вина? Сладостей? Литтернской водички?

— Водички не надо, — барон с задумчивым видом дегустатора втянул носом воздух, на миг воздел очи горе. — Кажется, черный мускатель из Бадандена. И еще… м-м… кто-то пьет розовый эмурийский мускат. Семь лет выдержки.

— О-о, ваша светлость! Ваш нос — достояние отчизны!

— Что скажет Тихий Трибунал? — обернулся Конрад к вигилле.

— Тихий Трибунал интересуется: мускат и мускатель — это не одно и то же?

Барон стал похож на девственницу, которой предложили в обнаженном виде проехаться верхом улицами Реттии. И не ради спасения родины, а за смешные деньги.

— Генриэтта, ты позоришь меня при посторонних! Мускат — вино ликерное, зрелое, с тонами розы, меда и цитрона! А в мускателе есть примесь винограда иных сортов, он на треть кислее, и аромат слабей… Но, замечу, букет мускатов при длительной выдержке ухудшается; что же до мускателей…

— Тихий Трибунал, — перебила Анри вдохновленного оратора, — прост и доступен. Тихий Трибунал говорит «да» мускателю.

Не в силах спорить с очевидным, барон сокрушенно развел руками.

— Значит, мускатель для дамы, и стаканчик рома…

— Двенадцатилетний золотой «Претиозо»! — просиял Трепчик. — Носом не похвалюсь, но память, знаете ли, еще зубастая! Эй, Гастон…

Вскоре, с бокалами в руках, они проследовали к центру залы.

— …Номочка, прекрати есть глазами капитана Штернблада! Он может тебя неправильно понять…

— Ах, Андреа, мне так нравится, когда ты ревнуешь!

— А мне не нравится…

— Скажи, дорогой, а ты мог бы сглазить капитана раньше, чем он отрежет тебе что-нибудь? Нет, не проверяй, я просто так, в теории…

Они чудесно смотрелись рядом: мужественный широкоплечий Мускулюс, чье телосложение как нельзя лучше подходило к фамилии, и статная полногрудая красавица Наама: синие озера глаз, пушистые ресницы, щеки слегка сбрызнуты веснушками — и русая коса до пояса. Малефик ради праздника изменил своей вечной куртке — лазоревый с золотым шитьем кафтан Андреа прекрасно гармонировал с сильно декольтированным платьем некромантки, расшитым по лифу мелким жемчугом.