Сборник "Чистая фэнтези" - Олди Генри Лайон - Страница 170

— А какое отношение имеет мана-фактура к членству в Надзоре Семерых? Вы говорите загадками, ваше чернокнижие…

— Отнюдь! У каждого из нас, сударыня, — я имею в виду мастеров Высокой Науки — свой уровень и спектр накапливаемой маны. У кого больше, у кого меньше, у одного мана чиста, как слезинка ребенка, у другого — полна эфирной шелухи и комков… Опять же, сказываются профиль и квалификация. Например, семанты, будучи вполне действующими чародеями, обладают ничтожным запасом маны. Но даже у обычного человека — плотника, бондаря, кондитера! — уровень присущей ему маны не бывает нулевым, иначе говоря, нейтральным. Нулевой границы достигают только…

— Я знаю, — перебила Анри, опасаясь, что лекция затянется до утра. — Нейтральный уровень встречается у шмагов, страдающих врожденным «синдромом ложной маны». Чистое, неизлечимое зеро, которое вызывает ряд провокативных видений. Нам на семинаре читали…

— Кто читал? — заинтересовался гроссмейстер. — Халь-дор д'Альвейя? Винченцо Трембита? Лысый Чушик?

— Матиас Кручек, доцент Реттийского Универмага. Три года назад.

— О-о, вам исключительно повезло! Приват-демонолог Кручек — один из лучших теоретиков. Сфера его интересов гораздо шире, чем можно себе представить… Тогда, возможно, вы знакомы с работами Кручека, рассматривающими механику превращения мага в блокатора Надзора? «Квашеные чары»? «Феномен антиманы»? «Блокация как прикладная семантика»?!

— Мне очень стыдно, ваше чернокнижие. Я читала архивные выжимки, и то в крайне ограниченном объеме.

— Вам нечего стыдиться, это совсем не ваш профиль. Я имею в виду мантическую квалификацию, потому что на месте сотрудников Тихого Трибунала уделял бы куда больше времени изучению механизма блокации! Время, потраченное на сухую теорию, с лихвой окупается на практике. Ну и союзников, пусть даже действующих без оглядки на закон и корону, следует знать получше…

— Союзников? Вы подразумеваете Надзор Семерых?

— Вас это удивляет? Тихий Трибунал расследует преступления, связанные с отягчающим применением магии. Надзор Семерых в меру сил карает злоупотребления Высокой Наукой. С точки зрения Чуриха, который громили как первые, так и вторые, разница между вашей службой и орденом-невидимкой весьма условна. Станете ли вы после этого утверждать…

Гроссмейстер лукаво подмигнул вигилле и сменил тему:

— Главное другое: согласно классическому теормагу, опуститься ниже нулевого уровня маносодержания для человека невозможно. Но, исходя из гипотез Матиаса Кручека, — вполне возможно. Принципиально новое качество, достигаемое при переходе на отрицательные уровни. Мана в минус первой степени, в минус десятой… Антимана. Так вот, несчастный чур, чьей шерстки коснулось дыхание псевдостряпчего, облысел. Вместо того чтобы стать пушистым сообразно уровню маны Фернана Тэрца, он пострадал от стригущего лишая — вдоль хребта, на боках…

— Бедняжка! — искренне посочувствовала Анри. Вспомнился «Лобный Сновник»: «Если вам приснилось, что другой человек или благожелательный нелюдь покрылся лишаями, то вас будут осаждать просьбами о материальной помощи. Если же лишай передался больному по вашей вине, полной или частичной, ваши тайны станут открыты для любопытных». Интересно, тот факт, что профос Надзора оказался в Чурихе при явном пособничестве, можно засчитать как частичную вину?

Правда, это не сон, хотя похож на кошмар…

Эфраим Клофелинг внезапно остановился, плотнее закутался в бурку и посмотрел куда-то за спину вигиллы, в ночь и темень. Лицо старика выражало сосредоточенность и, как ни странно, ребяческое удовольствие, с каким мальчишка-озорник разыгрывает сверстника и хохочет над недотепой, попавшим впросак.

— Сударь Тэрц! — громко и отчетливо сказал гроссмейстер. — Вы не хотите присоединиться к нашей прогулке?

— Ымм-мы-ы… мыы-ы… м-м!…

Со стороны домика, расположенного по соседству, доносились странные звуки — словно кто-то пытался изъясняться с кляпом во рту. В итоге получалось жалобное мычание коровы, некормленной и недоенной.

Преисполнен сочувствия, Конрад отправился посмотреть, в чем дело.

Криков и ругательств за вечер он успел наслушаться всласть. Сестра-Могильщица оказалась опытным медикусом: красавица умело останавливала кровотечения, зашивала раны кривой иглой зловещего вида, вправляла вывихи и мазала ссадины жгучим зельем. Вот только про то, чтобы снять пациенту боль, она не думала. Видно, привыкла работать с мертвецами, которых хоть режь, хоть ешь — все равно ничего не чувствуют. Добросердечный гроссмейстер в конце концов не выдержал этой вакханалии и привлек к делу близнецов-крепышей в качестве анэстетов-болеутолителей. Лишь тогда вопли и проклятия смолкли.

Но чтобы больной мычал?

— Ум-м-ммых!.. хмы-ы…

Перед крыльцом домика на дощатом столе — на таких обряжают покойников — лежал блудный внук графа Ле Бреттэн, Джеймс Ривердейл. Его аккуратно придерживали за руки-ноги два широкоплечих мордастых дрейгура. Братья милосердия одинаково улыбались и не давали больному трепыхаться. А над Ривердейлом-младшим, уместясь на высоком сосновом чурбане, колдовал пульпидор Рене Кугут. Темнота не являлась для горбуна помехой: во лбу у него ярко сиял знакомый Конраду «третий глаз». Ретрактор, превратясь в сложнейший инструмент со множеством щипчиков, лопаточек, пинцетов и вовсе уж непонятных отростков, зеленовато светился наподобие болотного огня.

Семейная реликвия Кугутов ползала по лицу раненого с металлическим хрустом.

«Надо же, — с уважением оценил барон. — Едва самого залатали, взялся других лечить!»

Правая нога Рене белела свежим лубком. Рядом стоял прислоненный к столу костыль. Вокруг костыля важно прохаживались два трупиала. Этих птиц, иначе называемых коровьими ястребками, здесь водилось великое множество. Оперение трупиалов, голубоватое на груди и с зеленым отливом на спинках, в области головы и шеи было угольно-черным, что вызывало у барона неприятные ассоциации. Когда-то он хотел завести дома такую птичку, держать в клетке и научить здороваться: «Добр-рое утр-ро, судар-рь!» Но знакомый птицелов отговорил: трупиалы оказались адски независимы, не поддаваясь дрессировке. Даже яйца они подкидывали в гнезда другим птицам.

«Если самка покинет стаю, — рассказывал птицелов, — ни один нежный друг не сопровождает ее и не тоскует по ее отсутствию, ни один задушевный или любящий голос не приветствует ее возвращения…» Выяснилось, что отсутствие нежности и взаимной привязанности у трупиалов доходит до высшей степени — полная независимость выражалась правилом: «Всяк делает, что ему угодно».

После этого обер-квизитор проникся к коровьим ястребкам искренней неприязнью.

— Кыш! — прикрикнул он на птиц, гоня прочь.

К счастью, это не отвлекло лекаря и пациента от взаимных действий.

— Челюсть вправили, перелом за три дня срастется… — бормотал Рене, стараясь отвлечь и приободрить квестора. Однако тот отвлекаться не желал: по-волчьи сверкал очами, мотал головой, вынуждая ретрактор хрустеть вдвое громче, и мычал с угрозой, словно бугай при виде соперника.

Барон вспомнил, как Рене лечил его флюс, и проникся душевным пониманием.

— Вот с зубками хуже, зубки нам вышибли добрые люди… удачно приложили, ничего не скажешь… Ас'сарадх бонтхур адверсус мандибула!..

— Ммых-х… ннах-х…

— Фрагиум целер д'харна! Ничего, вырастим, моххар али-цуи дентес рекреато… будут как новые… ар'хъям витус глориано н'остр!

— Мммм…

— Обождите пару минут, я заканчиваю! Последние слова адресовались барону.

— Ад'самор гингива! Нъюмба кавум ос!

— Ыммм!!!

Квестор глухо взвыл, глаза его едва не вылезли из орбит.

— Ваша светлость, не откажите в любезности! — Рене отряхнул руки, словно юный безобразник, минутой раньше вздумавший копаться в муравейнике. — Растопчите эту пакость, а то я со своей ногой…

На миг барону почудилось: под столом шевелится мерзкая тень, похожая на клубок пиявок-призраков. Конрад поспешил растоптать дрянь, как просили. Старался он от души и прекратил вбивать каблуки в землю, лишь когда под ногами образовалась ямка глубиной пальца в три.