Без маски - Хенли Вирджиния - Страница 12

Велвет еще гуще покраснела.

— Ну как вы не понимаете?! — воскликнула она. — Ведь он видит окружающие вас богатство и роскошь, поэтому полагает, что и мои обстоятельства изменились в лучшую сторону, поскольку я живу с вами. Кстати, в следующем году мне исполнится двадцать один год… а ведь все знают, что для вступления в брак это многовато. Так или иначе, но Монтгомери нисколько во мне не заинтересован.

— Разве ты не заметила, какие взгляды он бросал на тебя? Он просто пожирал тебя глазами. На меня по крайней мере ни один мужчина так не смотрел. — Пожилая леди вздохнула и надолго умолкла. — Знаешь, дорогая, я ведь довольно рано овдовела, — наконец продолжала она. — А потом… — Она снова вздохнула. — Ах, если бы хоть один мужчина посмотрел на меня так, как смотрит на тебя Монтгомери, я бы сразу же вцепилась в него обеими руками. К сожалению, таких мужчин вокруг меня не оказалось. А ты, Велвет, похоже, не замечаешь, до какой степени привлекательна. Наверное, ты даже не подозреваешь, какими редкими качествами наградила тебя судьба. Твоя прабабка Бесс Хардвик также обладала ими в полной мере. Она четырежды выходила замуж и вертела каждым из своих четырех мужей как хотела.

— Неужели у нее было четыре мужа?

Кристин с улыбкой кивнула:

— К тридцати пяти годам. — Графиня достала из шкафа тетрадь, переплетенную в кожу. — Вот один из ее дневников, найденный мной в Оутлендсе. Думаю, тебе будет небезынтересно с ним ознакомиться.

— О, благодарю вас… Я буду хранить его как зеницу ока.

Кристин похлопала девушку по руке:

— Дневник надо не хранить, а читать. Полагаю, к среде ты обязательно должна его осилить.

Укладываясь спать, Велвет думала о своем отце. Долгое время она была убеждена, что он всю жизнь будет любить только свою семью, то есть жену и детей. Однако ее иллюзии на сей счет рухнули после того, как он — слишком быстро, по ее мнению, — женился вторично. И теперь Велвет считала, что отец ее предал. Более того, она не могла отделаться от мысли, что он находился в связи с Маргарет Лукас еще в те времена, когда мать была жива.

Забравшись в постель, Велвет приступила к чтению дневника Бесс Хардвик. При этом от некоторых откровений, которые позволяла себе прабабка, у нее дух захватывало. Часа два спустя, отложив наконец тетрадь, она пришла к мысли, что благодаря прочитанному начинает видеть Бесс в новом свете. Было ясно, что эта женщина жила по своим собственным правилам и не позволяла мужчинам, находившимся с ней рядом, навязывать ей свою волю.

А потом Велвет подумала о Грейстиле Монтгомери. Приходилось признать, что все годы эмиграции она часто вспоминала о суженом и даже видела его во сне, однако реальный Грейстил оказался намного привлекательнее являвшегося ей во снах образа.

Но находил ли он ее привлекательной? Или же руководствовался какими-то другими мотивами, если действительно собирался на ней жениться?

«А может, он хочет жениться на мне, чтобы насолить нашим отцам и показать, что их мнение его не интересует?» — подумала Велвет. В глубине души ей не хотелось, чтобы это оказалось правдой. Да-да, она хотела, чтобы Монтгомери полюбил ее всем сердцем, по-настоящему полюбил. Но выйдет ли она за него замуж, даже если он захочет соединиться с ней ради нее самой? Эта мысль вызвала у нее сладостную дрожь, и она наконец осознала, что не смогла устоять против чар Грейстила Монтгомери. Чтобы хоть как-то защититься от них, она громко проговорила:

— Если мы и поженимся, то это будет брак без любви! Ибо в моем сердце безраздельно царствует Карл Стюарт!

Тут ей вспомнились слова Чарлза: «О, святая невинность! Я не могу позволить себе такую роскошь, как любовь…» А затем она подумала о совете, который давала женщинам в своих дневниках прабабка Бесс. «Чтобы управлять мужчиной, требуется только одно: поглаживать его одной рукой, а другой время от времени щелкать по носу, чтобы не возомнил о себе слишком много!» — так написала эта мудрая женщина. Еще раз обдумав ее совет, Велвет загадочно улыбнулась и задула свечу.

У Монтгомери был довольно удачный день. На лондонской бирже он продал значительную часть шерсти весенней стрижки по гораздо более высокой цене, чем рассчитывал. К тому же он почти не сомневался, что на следующей неделе продаст остатки товара еще дороже. Кроме того, он посетил Сэмюела Лоусона в Темпле и по совету последнего приобрел несколько акций Бермудской компании, поставлявшей товары из Нового Света. Вернувшись вечером в свою контору, Роберт написал деловые письма отцу и его управляющему. А вскоре после этого к нему явился посетитель — крепкий мужчина примерно одного с ним возраста, с обветренным лицом и острым взглядом. Судя по всему, это был курьер от генерала Монка.

— Монтгомери? Рад встрече, сэр, — сказал незнакомец. — Один наш общий знакомый высказал предположение, что я могу оказаться вам полезным.

— Полезным мне?.. — протянул Грейстил; он отметил, что незнакомец говорил с акцентом, но это был не шотландский акцент.

— Совершенно верно, сэр.

Роберт был уверен, что перед ним курьер от Монка. Но он не мог отдать зашифрованное письмо незнакомому человеку, не получив твердых доказательств, что это тот самый курьер, которого он ждал.

— А у нашего общего знакомого есть имя?

— Мистер Берк. Но чужому я его не назову, — сказал посетитель с улыбкой. — Роялисты должны проявлять осторожность.

И тут Монтгомери понял, откуда у незнакомца такой акцент.

— Вы с острова Джерси, не так ли?

Он знал, что губернатор Джерси — преданный сторонник короля.

— Верно, сэр. Меня зовут Спенсер, и я матрос с фрегата «Гордый орел», что пришвартовался на Темзе, у Блэк-фрайерса. Там всегда стоит какое-нибудь судно губернатора Картерета, готовое на всех парусах пересечь Канал с конфиденциальным посланием.

Монтгомери ухмыльнулся:

— А в свободное от курьерской службы время суда вашего губернатора могут ограбить какого-нибудь голландца или пустить ко дну посудину из флота Кромвеля, не так ли? Благодарю за предложение, Спенсер. Возможно, я воспользуюсь вашими услугами.

— В таком случае имейте в виду, что мы уходим завтра с полночным приливом.

В тот же вечер, когда уже сгустилась тьма, прибыл наконец и человек от Монка. Он предъявил рекомендательное письмо, из которого явствовало, что перед лордом Монтгомери — курьер генерала. Письмо не было подписано, но на нем красовалась официальная печать города Эдинбурга.

Монтгомери отпер ящик стола и вынул из него зашифрованное послание. Решив, что курьер шифра не знает, он рядом с печатью написал: «Генералу Монку в собственные руки», после чего вручил послание курьеру. Когда человек Монка ушел, он запер дверь, прикрутил фитиль лампы и долго сидел в полумраке за столом, размышляя, стоит ли написать королю Карлу. Наконец он принял решение, но времени у него было не так уж много — судно Спенсера отчаливало в полночь.

Все утро следующего дня Грейстил провел в делах, после чего, весьма довольный собой, вернулся домой, чтобы принять ванну и переодеться, а затем отправиться на обед к старой графине. Монтгомери сгорал от желания снова увидеть Велвет Кавендиш. Он не сомневался, что судьба улыбнулась ему — она не только привела его в Лондон, но и сделала так, чтобы они с Велвет встретились.

Лорд Монтгомери постучал в дверь дома у Бишопсгейт ровно в шесть часов и остался ждать в облицованном черно-белым мрамором холле, когда дворецкий доложит вдовствующей графине о его приходе.

Кристин появилась почти тотчас же — не прошло и нескольких минут. Велвет не нашла нужным сопроводить пожилую леди в холл, и это вызывало разочарование. Пока они с графиней обменивались необходимыми в таких случаях любезностями, Грейстил, стараясь скрыть нетерпение, спрашивал себя: «Где же Велвет? Неужели она отказалась со мной отобедать?» Наконец хозяйка, в очередной раз улыбнувшись, проговорила:

— Милорд, не желаете ли проследовать в гостиную?

Переступив порог следом за вдовой, Монтгомери опустился в кресло, на которое она ему указала. И тотчас же вскочил на ноги, поскольку в этот момент в гостиную вошла Велвет. Она была в скромном белом платье, но на сей раз — с непокрытой головой, то есть не надела чепца. Грейстил невольно залюбовался ее роскошными волосами, он даже заложил руки за спину, чтобы побороть сильнейшее искушение дотронуться до них.