Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Боги минувших времен: стихотворения

Кондратьев Александр Алексеевич

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Боги минувших времен: стихотворения - Кондратьев Александр Алексеевич - Страница 36

Изменить размер шрифта:

ДОМОВОЙ

Январской полночью под взмахом топора

Петух затрепетал, с насеста схвачен сонный,

И веник, кровию горячей окроплённый,

В дом дед-ведун несёт. И спешно, до утра,

Все уголки избы, сарая и двора,

Конюшни и хлевов годик окровавлённый

Обходит и метёт. И шепот потаённый

Заклятий говорит душе моей: «Пора

Владычества богов минула. Нет их боле.

Лишь ты да лесовик, да кое-кто есть в поле,

Да кое-кто в воде ещё приемлют в дар

Души загубленной петушьей сладкий пар

Иль гуся или хлеб… Навеки чьей-то волей

С народом связан ты, хотя уж слаб и стар».

ПОЛЕВИК

Я — тоже бог, и мне принадлежат поля;

Я и велик и мал бываю — как колосья

Иль злаки на лугу. Сам — чёрен, как земля;

Бледней увядших трав висят мои волосья.

Как перепел, меж нив шныряю вкривь и вкось я

И вдоль межи бегу быстрей коростеля,

Но не сломлю нигде ни одного стебля.

А встретятся хмельной Пахом или Федосья,

Что крутит колоски, — так настращаю их,

Что не найдут пути домой они с испугу.

Не порти людям хлеб и нив не мни моих!..

Я лешему сродни. Иду к нему как к другу.

Нас ночью видели бредущими по лугу

К реке, чтобы ловить русалок там нагих…

КОРОВЬЯ СМЕРТЬ

При таяньи снегов в ночь на Агафьин день

Коровой белою, рыча, бегу по сёлам

И мор скоту несу: рогатым и комолым,

Бычкам и тёлкам, всем — конец! Через плетень

Старухой, грязный хвост свой пряча под подолом,

Переберусь и в хлев незапертый, как тень

Скользнув, посею смерть. И прочь с лицом весёлым

Спешу в соседний двор. Немало деревень,

Где жизни скотские я как траву полола,

Запомнят злобою исполненный мой вид,

Следы моих больших, раздвоенных копыт,

Собак трусливый вой… Лишь лапоть с частокола,

В дегтю намоченный, меня собой страшит

И гонит прочь, когда я обегаю села…

ОГНЕННЫЙ ЗМЕЙ

Сверкнувши по небу падучею звездой,

Он в искры мелкие рассыпался над хатой,

В трубу змеёй вильнул. Заслонки и ухваты

Посыпались… Бух в пол! Вдруг огонёк свечной

Погас… Зажёгся вновь… И парень молодой,

Здоровый как бугай, чернявый и усатый,

В кунтуш затянутый малиновый богатый,

Перед Солохою, от трепета немой,

Стал неожиданно. — «Что, рада аль не рада?»

Страсть в бабе вспыхнула от огненного взгляда,

И к гостю льнёт она, зардевшись словно мак…

Тьма вновь. И слышится: «Ну, ждёт тебя награда:

Родишь ты сына мне, и будет он ведьмак».

И спрятанный в углу дрожит от страха дьяк…

ВЕДЬМА

Никто не должен знать, что ведьмой стала я,

И по ночам коров могу доить незримо,

Сорокой выпорхнуть на крышу в струйках дыма,

И рыскать по лугам, свой лик людской тая.

Кто может отгадать, что чёрная свинья

Иль сука белая, что пробегает мимо, –

Соседка по избе? Везде неутомимо

Я порчу людям скот. Задолго до жнивья

Заламываю хлеб. Заглядываю в трубы

И насылаю хворь на плачущих детей,

Коль мать не угодит. Мне бабьи слёзы любы.

Я парой тоненьких лягушечьих костей

Могу воспламенить для старца жар страстей…

Могу, при случае, заговорить и зубы…

Трясавица Акилед

Нас больше тридцати [53]. Все — матери одной.

Простоволосые, но видом не старухи,

Нагие, жадные, крылатые, как мухи.

Едва лишь узнаём, что в доме есть больной,

К нему слетаемся. Но спорить меж собой

Не станем. Первая — Невея. Губы сухи.

Целует сонного. Трепещет он, а в ухе

Его звенят слова Трясеины: «Ты мой!»

Больной дрожит, стеня, и бьётся в лихорадке.

Знобея за сестрой его дыханье пьёт.

Ласкают прочие. Помучить все мы падки,

И жертву каждая обнимет в свой черёд.

Но вздох последний, вздох, как мед пчелиный сладкий,

Пью только я одна, меньшая, — Акилед.

УПЫРЬ

Тоска на сердце. Тишь. Не спится. Ночь мутна.

Кто в нашу сторону идёт там возле моста?

Как мой покойный Ясь. Такого ж точно роста.

Походка та ж… Ужель?! Всё ближе… У окна

Остановился… Ах, он смотрит!.. И луна,

Блеснув из туч, льёт свет на белый, как берёста,

Лик страшный выходца нежданного с погоста.

И ласковая речь знакомая слышна:

«Оксана, ясочка! Я это, отвори

Мне дверь или окно, и вместе до зари

С тобой пробудем мы!» Но полная испуга,

Дрожа, свяченый мак берет его подруга

И сыплет вкруг себя. Не могут упыри

Достать догадливых из макового крута.

Чур [54] I

Забытых прадедов дубовый истукан,

Я родовой очаг не охраняю боле.

Давно уж красный кут покинув поневоле,

Я огород храню, сторожевой чурбан!..

Потомки мирные воинственных древлян

Не знают витязя, когда-то смело в поле

Их предков ведшего, Перуна властной волей,

К победам сладостным. Досель как будто пьян,

Едва лишь вспомню я пернатых стрел шипенье…

Мечей сверкание… кровь, бьющую из ран…

Чубы косматые… победный клик славян…

Меда пахучие… и твой напев, Баян!..

Теперь исчезло все. Всему удел — забвенье.

И вздох прошелестел, как ветра дуновенье.