Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

В кварталах дальних и печальных

Рыжий Борис Борисович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

В кварталах дальних и печальных - Рыжий Борис Борисович - Страница 46

Изменить размер шрифта:

«Когда бы знать наверняка…»

Когда бы знать наверняка,

что это было в самом деле —

там голубые облака

весь день над крышами летели,

под вечер выпивши слегка,

всю ночь соседи что-то пели.

Отец с работы приходил

и говорил во рту с таблеткой,

ходил по улице дебил,

как Иисус, с бородкой редкой.

Украв, я в тире просадил

трояк, стрельбой занявшись меткой.

Все это было так давно,

что складываются детали

в иное целое одно,

как будто в страшном кинозале

полнометражное кино

за три минуты показали.

В спецшколу будем отдавать

его, пусть учится в спецшколе!

Отец молчит, и плачет мать,

а я с друзьями и на воле

ржу, научая слову «блядь»

дебила Николая, Колю.

1997

«Вот дворик крохотный в провинции печальной…»

Вот дворик крохотный в провинции печальной,

где возмужали мы с тобою, тень моя,

откуда съехали — ты помнишь день прощальный? —

я вспоминал его, дыханье затая.

Мир не меняется — о тень — тут все как было:

дома хрущевские, большие тополя,

пушинки кружатся — коль вам уже хватило,

пусть будет пухом вам огромная земля.

Под этим тополем я целовал ладони,

да, не красавице, но из последних сил,

летело белое на темно-синем фоне

по небу облако, а я ее любил.

Мир не меняется, а нам какое дело,

что не меняется, что жив еще сосед,

ведь я любил ее, а облако летело,

но нету облака — и мне спасенья нет.

1997

«Вот в этом доме Пушкин пил…»

Вот в этом доме Пушкин пил

с гусарами. Я полюбил

за то его как человека.

…Мы поворачиваем — и

реалии иного века:

автомобили и огни.

Как хорошо в июне тут,

когда, нам кажется, плывут

мосты, дворцы, кварталы, зданья,

и этот конь, и эти львы,

полны свеченья и сиянья,

по волнам пасмурной Невы.

А с ними мы плывем куда —

то, уплываем навсегда,

и тени наши покидают

нас и, коснувшись наших рук,

как бы взлетают. Да, рыдают.

Но се поэзия, мой друг.

Иное дело тут зимой:

купить вина, пойти домой,

и только снег летит на камни,

и гибнут ангелы, трубя.

Дай хоть обнять двуми руками

на фоне вечности тебя.

1997

В гостях

— Вот «Опыты», вот «Сумерки», а вот

«Трилистник». — Достает

из шкафа книги. «Сумерки», конечно,

нам интересны более других.

— Стихи — архаика. И скоро их

не будет. — Это бессердечно.

И хочется спросить: а как

же мы? Он понимает — не дурак,

но, вероятно, врать не хочет — кротко

на нас с товарищем глядит

и, улыбаясь, говорит:

— Останьтесь, у меня есть водка.

1997

«…А была надежда на гениальность. Была…»

…А была надежда на гениальность. Была

да сплыла надежда на гениальность.

— Нет трагедии необходимой, мила

тебе жизнь. А поэзия — это случайность,

а не неизбежность.

— Но в этом как раз

и трагедия, злость золотая и нежность.

Потому что не вечность, а миг только, час.

Да, надежда, трагедия, неизбежность.

1997

Философская лирика

Прошла гроза, пятьсот тонов заката

разлиты в небе: желтый, темно-синий.

Конечно, ты ни в чем не виновата,

в судьбе, как в небе, нету четких линий.

Так вот на этом темно-синем фоне,

до смерти желтом, розовом, багровом,

дай хоть последний раз твои ладони

возьму в свои и не обмолвлюсь словом.

Дай хоть последний раз коснусь губами

щек, глаз, какие глупости, прости же

и помни: за домами-облаками

живет поэт и критик Борька Рыжий.

Живет худой, обросший, одинокий,

изрядно пьющий водку, неустанно

твердящий: друг мой нежный, друг жестокий

(заламывая руки), где ты, Анна?

1997

«Эмалированное судно…»

Эмалированное судно,

окошко, тумбочка, кровать,

жить тяжело и неуютно,

зато уютно умирать.

Лежу и думаю: едва ли

вот этой белой простыней

того вчера не укрывали,

кто нынче вышел в мир иной.

И тихо капает из крана.

И жизнь, растрепана, как блядь,

выходит как бы из тумана

и видит: тумбочка, кровать…

И я пытаюсь приподняться,

хочу в глаза ей поглядеть.

Взглянуть в глаза и — разрыдаться

и никогда не умереть.

1997