Дочка людоеда, или приключения Недобежкина - Гуськов Михаил - Страница 67

По мере того как Александр Петрович Петьков пил напиток Агафьи, он, сам того не заметая, каменел все больше и наконец превратился в статую. Агафья вынула бутылку из пальцев ветерана и придала каменеющей руке картинный жест. Петьков стал походить не то на римского императора, не то на греческого философа, задумавшегося о тщете земного существования.

— Ой, зачем ты это сделала, бабушка? Он был такой симпатичный.

Агафья бесстыдно рассмеялась, похлопав новую статую по лысому черепу, и ответила:

— Это не худшая участь, Варька, стать памятником самому себе. И вообще, перестань жалеть людей, они, если узнают, что ты людоедка, тебя жалеть не будут.

— Но я же никого не съела.

— И зря. Хватит болтать. Иди в свою засаду, иначе твой Недобежкин погибнет, как петух в лисьей норе.

Так закончилась для одного из сподвижников Дюкова его борьба с преступным миром. Кто-то, возможно, оплачет его кончину, найдя ее постыдной, но более искушенные и пожившие за земле люди, пожалуй, сочтут завидной.

Глава 29

ВЕНЧАНИЕ

Недобежкин, в полусомнамбулическом состоянии, наслаждаясь и страшась происходящего, слабо барахтался мыслью в потоке событий, плывя к своему концу.

"Ну и мерзавец же я, — думал он. — Вчера сватался к Повалихиной, а сегодня венчаюсь с Завидчей".

Их светлость Недобежкина и недоверчиво оглядывающегося по сторонам Шелковникова привели в гардеробную с высокими венецианскими зеркалами в позолоте.

— Это ваш друг или слуга? — осведомился старик с гофмаршальскими бакенбардами, оценивающе оглядывая капитан-бомжа.

Недобежкин секунду подумал и ответил: "Друг!" Витя благодарно просиял, победно взглянув на старика с бакенбардами.

Старик понимающе кивнул и хлопнул в ладоши двум прислужникам, которые тотчас же, благоговейно поддерживая Шелковникова под руки, как будто и он, как и Недобежкин, тоже был сделан если не из фарфора, то хотя бы из фаянса, отвели Витю в дальний угол для переодевания. Третий слуга уже поджидал его там возле манекена, на который был надет ядовито-зеленый атласный камзол — жюстокор.

Гофмаршал хлопнул в ладоши еще раз, и толпа необыкновенно предупредительных, ловких гардеробщиков занялась Недобежкиным. Его с ног до головы переодели в батистовое белье, пахнущее ночной прохладой и соловьиными трелями.

При этом слуги, раздевая Аркадия и прикасаясь к модному полуадмиральскому костюму, на котором запеклись его с Элеонорой капли крови, выказывали сдержанное чувство пренебрежения и омерзения по поводу костюма от Ришарова. Недобежкину показалось, будто он сильно преувеличивал ценность своего наряда. Один из гардеробщиков, раздевая его, хотел снять веревочку, на которой висело кольцо Ангия Елпидифоровича, но Недобежкин так посмотрел на него, что тот чуть не грохнулся в обморок. Когда пиджак и брюки были сняты, седой гофмаршал — это живое воплощение вельможного слуги — с такой брезгливостью, будто это были вонючие нищенские обноски, взял их в руки и, не дав опомниться аспиранту, бросил ришаровский костюм в дальний угол, туда, где переодевался Шелковников. Недобежкин хотел было запротестовать против такого отношения, дернулся к своему костюмчику, но тут заиграла веселая придворная музыка, двери гардеробной отворились и в нее вошла маленькая процессия, которую возглавляли флейтист, фаготист и два скрипача, вслед за ними двое слуг внесли в залу одетый на манекен ослепительно великолепный свадебный костюм вельможи екатерининской поры.

Любой культурный человек видел бессчетное количество этих костюмов эпохи рококо на картинах великих мастеров восемнадцатого века, в кинофильмах о придворной жизни или даже разглядывал их образцы в музеях и кунсткамерах. У него сложилось убеждение, что он хорошо представляет себе всю роскошь и красоту этих восхитительных нарядов. Напрасно так думают культурные люди. Во-первых, картины великих мастеров, какими бы гениальными художниками ни были их творцы, передают только общее впечатление от этих костюмов. Главное их внимание обращено на лицо и руки модели.

Во-вторых, если говорить о кинофильмах, то киношные костюмы даже самых достоверных и богатых фильмов — не более чем грубая подделка, не выдерживающая при ближайшем рассмотрении никакой критики. И в-третьих, если вспомнить о музеях и кунсткамерах, то поверьте мне как бывшему музейному работнику: там выставлены далеко не лучшие образцы исторических костюмов. Драгоценные пуговицы, золотые галуны, кружева и шитье с них постепенно отпарывались и заменялись на менее ценные, а потом и вовсе на никакой цены не имеющие. Подобная манипуляция проводилась всеми, кто брал на себя честь отвечать за сохранность этих нарядов. Кроме того, прошу вообще учесть, что в каждом веке все музейные экспонаты по нескольку раз воруются и заменяются дирекциями на новоделы, так что наблюдать весь блеск и роскошь настоящего вельможного костюма никакой культурный человек, если он только не современник минувших веков, нигде и никогда не мог.

Вот почему Недобежкин, как только увидел костюм, который ему внесли в гардеробную, сразу же забыл о костюмчике от Ришарова, еще несколько часов назад так потрясавшем его воображение, и это было простительно. Непростительно было то, что в этом костюме аспирант забыл и драгоценности Золотана Бриллиантовича Изумруденко и, самое ужасное, кошелек, который делал его самым богатым в мире человеком.

Витю Шелковникова в этой же комнате трое камердинеров обряжали в ядовито-зеленый атласный жюстокор с позументами на фалдах, и он пережил несколько неприятных минут, когда слуги начали удивленно вынимать из деталей его капитанского мундира половники, чарки и блюда, украденные в "Русской избе". Самое трудное для них было потом приспособить эти вещи к довольно узкому жюстокору и коротким панталонам. Место для блюда лакей, похожий на ворона, долго не находил и наконец его пришлось засунуть за расшитый серебром жилет. Второй слуга, похожий на щипаного петуха, долго искал место, куда пристроить половник, и наконец вынув шпагу из перевязи, захотел сунуть его вместо клинка, но Витя воспротивился этому поползновению и, прикинув ценность половника и золоченой шпаги, сделал щедрый жест, подарив половник слуге, а шпагу воткнув на свое место в перевязь.

— Возьмите на память, — сощурился новоиспеченный аристократ.

— Благодарю вас! — вспыхнул от удовольствия слуга, похожий на петуха.

— А мне, сударь, а мне? — прокаркал слуга, похожий на ворона, надевая на Витю белый завитой парик с косичкой.

Вите пришлось расстегнуть жилет и отдать ворону блюдо. После чего и третий лакей, словно гиена, набросился на щедрого молодого человека.

— И мне, и мне, сударь, подарите и мне что-нибудь на память. Я видел, у вас есть такая маленькая чарочка.

Шелковников достал из кармана золоченый сосудец устюжской работы.

— Ах, сударь, всякий раз, когда я буду попивать винцо из вашей чарочки, я буду вспоминать вас и приговаривать: "Какую хорошую чарочку мне подарил этот щедрый господин!"

Гиена хитро сощурилась. Вите стало жалко отдавать позолоченную стопку.

— Нет, приятель, ты, я вижу, отъявленный мошенник. Лучше я буду вспоминать тебя всякий раз, когда сяду попивать винцо из этой чарки, говоря себе: "Вот у меня один негодяй хотел выманить эту чарочку, а я ее не отдал." Поди прочь, дурак!

Гиена, шипя извинения и втайне проклиная Шелковникова, кланяясь, исчезла с его глаз.

Шелковников, на секунду оставленный без внимания, мгновенно опорожнил содержимое карманов старого костюма адмирал-аспиранта, переложив его в свои. Увидев краешком глаза старый кошелек, он хотел швырнуть его в угол, но, подумав, что, возможно, это семейная реликвия Недобежкина, решил сохранить его и после вручить своему хозяину.

— Ужасно неудобный костюм. Красивый, но неудобный. Некуда было даже половник засунуть, — сокрушался Шелковников, любуясь собой в зеркале. — Вот бы Леночка Шершнева сейчас меня Шахинжакову и Пластронову представила, роль Казановы мне была бы обеспечена.