Откровения Екатерины Медичи - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 101

Мы воистину были половинками единого целого.

Я выслала Генриху подробные указания и уложила вещи, чтобы вернуться в Париж. За день до моего отъезда прибыл курьер со срочным донесением. Я распечатала его, прочла — и не смогла побороть мрачного удовлетворения. Хотя событие, о котором шла речь в письме, было само по себе чудовищно, произошло оно как нельзя кстати.

Мария Шотландская была казнена по приказу Елизаветы Тюдор. В завещании она передала свои спорные права на английский престол Испании; теперь Филипп мог выступить в роли мстителя за смерть Марии и обрушить священный огонь на королеву-еретичку.

А Гиз получил превосходный предлог объявить войну наваррцу.

Глава 38

Громада Лувра вздымалась из густого тумана; был полдень, но по фасаду горели факелы — пузыри призрачного сияния, лишь отчасти освещавшие мне дорогу через внутренний двор. Никакая свита не дожидалась меня после долгого отсутствия; один лишь Бираго двинулся мне навстречу, шаркая ногами и стуча палкой по булыжникам.

— Я вручил ваше письмо его величеству в собственные руки, и он сделал, как вы просили, — негромко проговорил он по дороге во дворец. — Король ждет вас в парадном зале. Вам следует узнать, что у него новый фаворит, некий Валетт, сын мелкого парижского дворянина. Его величество сделал Валетта капитаном своей новой личной гвардии, которую он называет «Сорок Пять». В последнее время король все больше опасается наемных убийц.

Я понимающе кивнула. Мы шли по непривычно тихим и безлюдным коридорам Лувра, где в прежние времена каждый уголок полнился смехом и беспечным порханием придворных. В этой жизнерадостной толпе бродила и я — неуклюжая чужеземка в изысканных нарядах, снедаемая страстью к мужу, которому была не нужна, и ненавистью к любовнице мужа. То было время, когда гугеноты казались лишь досадной безделицей, а на троне восседал могущественный и мудрый король. Время, которое миновало бесследно и осталось только в грезах.

В зале жарко пылали восковые фитили канделябров. У возвышения стояли несколько мужчин, одетых в черное, и среди них Гиз, также с ног до головы в черном. Когда эти люди склонились передо мной, я едва сдержала усмешку: то были католические вельможи, которых по моему предложению пригласил Генрих. Во Франции цветом траура считался белый, но все они обрядились на испанский манер в черное, движимые единым порывом выразить негодование по поводу мученической смерти Марии Стюарт. Сын превысил мои указания с обычной для него страстью к эффектным сценам.

Я направилась к людям в черном. Они расступились, и я подняла взгляд на возвышение.

Генрих сидел на троне, перекинув одну ногу через подлокотник. Он один нарядился в белый дамаст, в ухе покачивалась жемчужная серьга. Коралловые браслеты охватили его запястья; в руках он держал бильбоке — детскую игрушку, раскрашенный шарик на веревочке, который был прикреплен к гладкой палочке. Генрих подбрасывал шарик и ловил его в округлую чашечку наверху палочки. Рядом с ним стоял стройный, поразительно красивый юноша с густыми темными кудрями и ярко-синими глазами; я заключила, что это и есть новый фаворит Генриха, Валетт, поскольку он держал в руках точно такую же игрушку и не сводил с меня пристального взгляда.

Цок-цок.

— С возвращением, матушка. — Генрих улыбнулся. — Надеюсь, путешествие выдалось для тебя приятным, хотя и не слишком полезным?

Он подкинул шарик. Цок-цок.

Я искоса глянула на Гиза. Он взирал на меня так, будто видел впервые.

— Мы, как видишь, скорбим о нечестивом убийстве нашей невестки Марии Шотландской, — проговорил Генрих так гладко, словно заранее отрепетировал подготовленные мной фразы. — Вот чего следует ожидать всем католикам, когда на троне оказывается еретик, — казней и поругания веры. Сам Господь, говорят, рыдает над этим мученичеством.

С этими словами Генрих встал и спустился с возвышения. Он подошел ко мне, и я уловила аромат фиалок.

— Гляди-ка, что мы задумали.

Люди в черном окружили меня, едва не дыша в спину. Я взглянула на большой лист бумаги, развернутый на столе, — карту Франции, которая была размечена булавками в выделенных местах. Хотя именно я посоветовала Генриху так сделать, сейчас сердце мое заныло при виде наглядной демонстрации моего хитроумного хода. Если мы потерпим поражение, то окажемся один на один с огромным католическим войском.

— Три армии, — сказал Генрих. — Одна, под командованием моего Валетта, перехватит германских наемников, которых нанял наваррец. Вторая, ведомая герцогом Гизом, схватится с самим наваррцем. И третья, которую возглавлю лично я, займет позиции здесь, — он ткнул пальцем в карту, — у Луары, преграждая путь в Париж. — Генрих расхохотался и подбросил шарик. — Прелестно!

Цок-цок.

— Но… это же война! — пробормотала я в притворном потрясении, чувствуя, как Гиз остановился у меня за спиной.

Он стоял так близко, что его дыхание щекотало мне затылок. На одно леденящее мгновение показалось, будто он чует обман.

— Как могли вы подумать, что наваррец поступит честно? — затем проговорил он. — Он лжет так же легко, как дышит. Разве он уже однажды не перешел в католическую веру лишь затем, чтобы снова впасть в ересь?

Я воззрилась на Генриха. Сын наклонил голову к плечу.

— Стало быть, наваррец не сказал тебе, что готовится к войне?

— Разумеется нет! Я отправилась к нему, чтобы обсудить условия наследования, и он…

— И он оставил тебя с носом. — Генрих обогнул стол.

Валетт, подавив зевок, с кошачьей грацией оперся о трон.

Я стояла молча, словно силилась постигнуть, как была обманута.

— Мой кузен Генрих Наваррский весьма хитроумный субъект. — Генрих повернулся к Гизу. — Он попросил мою мать о встрече с глазу на глаз, однако забыл сообщить ей, что уже навербовал наемников.

И, не дожидаясь ответа Гиза, снова обратился ко мне:

— В отличие от тебя, он знает, что примирение между нами невозможно.

— Клянусь тебе, я не знала! — пролепетала я, сама почти веря своему деланому изумлению.

Генрих улыбнулся.

— Мы понимаем, — сказал Гиз. — Ваше величество, вы уже не та. Вы устали от тягот управления государством. Вам надлежит отдохнуть, а этим делом предоставьте заняться нам.

— Да, матушка, — подхватил Генрих, — отдохни. Ты достаточно потрудилась.

Он повернулся ко мне спиной, всем своим видом показывая, что мне пора удалиться. Понурив голову, я медленно вышла из зала. Дело сделано; обратной дороги нет. Впервые за всю свою долгую жизнь я способствовала началу войны. Если наваррец сдержит слово, он не вторгнется в наши земли, не отнимет силой трон у моего сына. Он станет сражаться с Гизом и убьет его, и тогда, если будет на то Божья воля, у нас наконец настанет мир.

Из окна своих покоев я наблюдала, как во внутреннем дворе толпились солдаты, точили до смертоносной остроты клинки, грузили на повозки боеприпасы. У меня на глазах крепнул и набирал силу дракон войны, и, хотя я понимала, что происходит это во исполнение моих замыслов, горло тем не менее сжимал страх.

Однажды были замечены идущие к нашим позициям войска Наварры. Ночью после этого Генрих пришел ко мне. В эти дни мы намеренно держались подальше друг от друга, и сейчас он, едва захлопнув дверь, крепко обнял меня. Мускулы его окрепли от физических упражнений; когда он отстранился и заглянул в мои глаза, мне подумалось, что он стал похож на себя прежнего.

— Завтра я отбываю, — сказал он. — Ты уверена, что наваррец выполнит свою часть сделки?

— Уверена. — Я кивнула. — Помни только, что тебе не следует ввязываться в бой. Ты должен уцелеть, это главное. Предоставь сражения наваррцу.

С этими словами я приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы, запустив неловкие пальцы в его волосы и жадно вдыхая запах его кожи.

Никогда еще в жизни я так не гордилась своим сыном.