Откровения Екатерины Медичи - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 100

— Когда-то я любил его. — Лицо Генриха, озаренное пламенем свечи, заметно смягчилось. — Когда мы отправились вместе воевать с гугенотами — на ту, первую войну, — мы ели за одним столом, спали в одном шатре. Мы стали больше, чем просто друзья. Он стал мне братом — таким, какими никогда не были для меня ни Франциск, ни Карл, ни Эркюль. Он неизменно оберегал меня. Поклялся, что скорее умрет, чем допустит, чтобы со мной случилось нечто дурное.

Генрих издал негромкий смешок.

— Я полюбил его. Да и как я мог устоять? Он был прекрасен, как бог, неистов, как язычник. Он воплощал в себе все черты, какими хотел обладать я. — Генрих остановился у моего стола, провел длинными пальцами по гладкой поверхности орехового дерева, словно вспоминая прикосновение к коже любовника. — Когда я наконец решился открыться ему, он пришел в ужас. Нет, он превосходно скрыл свои чувства. Он говорил как по писаному: дескать, польщен такой честью, однако недостоин ее. Но я-то видел в его глазах омерзение, которое он едва мог сдержать. Я бы мог приказать ему уступить мне; мог поставить его на четвереньки, по-собачьи, и так овладеть им; но я знал, что даже в этом случае, не будь я его принцем, он убил бы меня. Лишь тогда осознал я, как же он на самом деле низок. Он взял то, что было для меня драгоценно, священно, и одним только взглядом превратил в нечто постыдное. Я поклялся, что больше никогда не полюблю, никогда больше не стану добычей чьего-то презрения.

Генрих поднес руку к горлу, словно та давняя боль жгла его до сих пор.

— И я сдержал слово. Никто иной, даже мой бедный Гуаст, не пробуждал во мне такой страсти, какую когда-то пробудил он.

Сын наклонился ко мне и тем же тихим, почти сокровенным голосом проговорил:

— Теперь с этим покончено. Я хочу, чтобы ты изыскала способ избавиться от Гиза. И побыстрее, пока этого не сделал я.

Он сунул руку за отворот камзола и достал незапечатанное письмо.

— Это от наваррца: он согласен на встречу, если ты отправишься к нему. Он получил все твои письма и утверждает, что хочет войны не более, чем мы. Скажи ему, что, если он перейдет в католичество, я сделаю его своим наследником и пришлю ему голову Гиза.

Я потянулась было обнять сына, но он резко отстранился и вышел.

До крепости Сен-Брис, располагавшейся на гугенотских землях провинции Коньяк, я добралась в середине декабря. Я ехала по вымороженной насквозь округе, где нагие деревья были увешаны сосульками и леденящий ветер обдувал выросшие вдоль обочины сугробы. Однако Наварра, встречавший меня во внутреннем дворе крепости, был одет, как обычно, в шерстяной камзол, только на голове теперь красовалась черная шляпа с пышным белым пером. Эта шляпа поразила меня — я сразу вспомнила, что именно в ней щеголял Наварра в моем видении, которое посетило меня столько лет назад.

Заметив, что я разглядываю шляпу, он улыбнулся.

— Это чтобы врагам было проще отыскать меня в бою, — пояснил он весело, а затем наклонился ко мне и поцеловал в губы, обдав мое лицо своим теплым дыханием.

Я промерзла до костей, но от наваррца все так же веяло жаром, точно от раскаленной печки.

— Тетушка Екатерина, я и не представлял, как по вам соскучился!

— А я вижу, что ты, господин мой, ничуть не изменился. — Я позволила себе улыбнуться.

— Ну, я бы так не сказал. — Он выпятил подбородок. — Вот, глядите, что сотворили со мной Гиз и его Католическая лига. Раньше у меня в бороде не было ни единого седого волоса.

Голос его звучал легкомысленно, но под этим легкомысленным покровом скрывалась сталь.

— Что ж, — я улыбнулась, — стало быть, у нас найдется, что обсудить.

С этими словами я позволила наваррцу проводить меня в дом. Мы устроились в его личном кабинете, где я смогла вволю погреться у камина с кубком горячего вина. И только затем мы ринулись в бой. Я сразу заметила, что Генрих поднаторел в искусстве дипломатии; ни одно из моих предложений не побудило его сделать хоть крохотную уступку. Он держался так, словно ему и впрямь безразлично, сохранит ли он права на французский трон.

— Довольно! — Наконец я ударила кулаком по столу. — Мы сидим тут уже два с лишним часа, а разговор так и не сдвинулся с мертвой точки. Ты же знаешь, что я не могу арестовать Гиза. Он слишком влиятелен; его арест обратит против нас всех французских католиков.

— Гиз влиятелен только потому, что вы, оставляя его безнаказанным, позволяете ему набраться сил. — Генрих откинулся в кресле, и на губах его заиграла странная полуулыбка. — Что я получу, если соглашусь на ваши условия, кроме нескончаемой войны с Гизом, который явно вознамерился сжить меня со свету? — Он поднялся, чтобы подлить вина в кубок. — Притом же я подозреваю, что, если б вам удалось добиться настоящего мира, вы бы попросту не знали, куда себя деть. Что до меня, я сыт по горло распрями. Будь на то моя воля, я бы нипочем не стал затевать новую войну.

Глядя, как он возвращается в кресло, я подумала: не удивительно ли, что именно этот человек, который взойдет на трон, лишь когда у меня больше не останется сыновей, — именно он, быть может, и сумеет дать Франции все то, ради чего я боролась столько лет. Неужели Нострадамус был прав? Неужели я спасла Генриха только потому, что он, по сути, и есть мой подлинный наследник?

Настало время это выяснить. Мне предстояло разыграть последнюю фигуру.

— Тебе и не нужно воевать, — наконец сказала я. — Обратись в нашу веру, и это положит конец всем войнам. Гиз не сможет выступить против католического наследника. Твои братья по вере тебя простят. И в конце концов, ты получишь Францию.

— Неужели про вас все-таки говорят правду и религия на самом деле ничего для вас не значит, когда речь идет о короне? — Генрих засмеялся, но тут же усмешка его погасла. — Я уже ответил: нет. Я не стану менять веру. Если вам больше нечего сказать, то, боюсь, война неминуема.

Я отставила кубок на столик у камина и, поднявшись, неспешно отошла к окну. Ранние зимние сумерки опустились на мир, словно укрыв его черным плащом. Непроглядная ночь воцарялась в сердце моем, завладевала плотью, проникала в самые кости. Времени почти не осталось. Колебаться больше нельзя.

— А если я отдам тебе голову Гиза? — не оборачиваясь, спросила я. — Это тебя устроит?

Слышно было, как трещат, сгорая, смолистые сучья в камине. Я ждала, напрягшись всем телом. Потом услышала долгий вздох Генриха и лишь тогда оглянулась. На его нахмуренном лице плясали тени.

— Ты же знаешь, я на это способна. Мне случалось прибегать к этому и прежде.

Рот наваррца дернулся. Он поставил кубок на каминную полку, встал у камина, скрестив руки на груди и неотрывно глядя в огонь.

— Колиньи той ночью погиб ужасной смертью, — ровным голосом проговорил он. — Мои братья по вере умирали в невообразимых муках. Я думал, что тоже умру. Я слышал крики и видел, как сражались мои люди, когда за нами пришли приспешники Гиза. Если бы не Марго… — Генрих перевел взгляд на меня. — Он заслужил это. Он омылся в гугенотской крови.

Я не дрогнув встретила его задумчивый взгляд.

— Что ж, хорошо, — проговорил он тихо. — Я согласен. Если вы отдадите мне Гиза, я стану защищать вашего сына. И когда придет время, я стану защитником всей Франции — защитником, который неизменно стремится к миру и веротерпимости, независимо от того, какую веру избирают его подданные.

Я наконец-то позволила себе выдохнуть.

— В таком случае для всего мира мы должны оставаться врагами. Ты станешь готовиться к войне за моей спиной. Гиз узнает об этом и нанесет удар. Только не пытайся взять приступом Париж, силой захватить трон Генриха. Сделай то, о чем мы уговорились, и возвращайся в свои владения. Остальное предоставь мне.

Генрих смотрел мне в глаза. Тишина, стоявшая между нами, была пронизана воспоминаниями. Я увидела наваррца таким, каким он был на свадьбе моего сына Франциска, — настороженным мальчишкой с проницательными глазами; увидела тот день, когда он прибыл в Париж, чтобы взять в жены Марго, и я, обнимая его, ощутила его силу. Мне припомнилась кровавая ночь, когда Карл, навалившись на Генриха, приставил к его горлу кинжал; и тут же воображение нарисовало мне его облик в день побега — как он скачет по нашей истерзанной распрями земле, возвращаясь в свое горное королевство. Я увидела наваррца во всех его воплощениях — мальчиком, юношей, зрелым мужчиной; и теперь уже нисколько не сомневалась в том, что его, равно как и моя, судьба была предопределена свыше.