В погоне за миражом - Дэвис Линда - Страница 3

Два месяца прошли для него в скорбных раздумьях, зато потом Родди нашел в себе силы стать просто другом. Хелен была рада: Родди по-прежнему нравился ей, и теперь она могла видеться с ним без опасений задохнуться в ловушке никому не нужных обязательств. Время от времени Родди заводил разговор о браке, но эти попытки Хелен воспринимала как деликатное прощание с надеждой. Подобное поведение удивляло: он привык умом и хитростью добиваться поставленной цели.

Хелен достала ключи: Родди настоял на том, чтобы связка осталась у нее — на тот случай, если он вздумает уйти в себя, что и в самом деле бывало. Предупреждая о своем приходе, она нажала на кнопку звонка и распахнула дверь. Родди сидел на ручке кресла в гостиной, разговаривая с кем-то по телефону.

— Не клади трубку. Подожди! — Он вскочил, широким шагом пересек комнату, обнял Хелен и целомудренно чмокнул в щеку. — Привет! — Родди оценивающе оглядел ее костюм. — Странный наряд. Извини, минуту. — Он вернулся к телефону: — Мне пора. Явилась непоседа Хел.

Хелен скорчила гримаску.

— Хорошо — божественная Хел, — тут же поправился Родди.

Они познакомились два года назад, на ужине, который давал ее босс, Хью Уоллес. Родди заговорил тогда первым, в тоне его слышался добродушно-язвительный вызов. Хелен мгновенно распознала в нем усталость повидавшего мир человека и. ответила по-дружески тепло. Родди был покорен. Оба тут же почувствовали интерес друг к другу. Он принадлежал к племени журналистов, тех самых кровопийц, которые замарали доброе имя ее отца. Не вызывало сомнений то, что Родди из хорошей семьи, прекрасно образован и был типичным защитником консервативных устоев общества. Она же — недоучившаяся дикарка, дочь печально известного финансиста. Но в ней ощущалась способность к сопереживанию, бесконечная терпимость, позволявшая, казалось, не бежать от боли и несправедливости, не бороться с ними, а просто оградить себя тихой, исполненной спокойного достоинства улыбкой. От счастья тоже. Она заставила Родди вспомнить о стихотворении Киплинга «Если…». Родди так и сказал ей тогда. В ответ Хелен рассмеялась — ведь она выросла на Киплинге. Поэму эту отец ей читал на ночь чуть ли не каждый день. Киплинг, а за ним Дилан Томас, Оскар Уайлд, Энид Блайтон и герои «Мабиногиона»[2] были ее кумирами.

Родди считал, что Хелен могла бы стать прекрасной героиней для любого из великих, что Киплинг должен был посвятить свою поэму не сыну, а дочери. В его глазах она и триумф, и катастрофу воспринимала с неизменной снисходительной улыбкой, с легким покачиванием головы: «Посмотрим, что будет дальше». Хелен не составляло никакого труда общаться с титулованными друзьями Родди или с уборщиками мусора; проведя восемь лет в море на камбузе, она непринужденно вошла в особый мир Сити, где один ее рабочий день стоил целого состояния, которое тут же ставилось на кон бесшабашной орлянки. Хелен, не задумываясь, рисковала не только собственным заработком, но и деньгами своего работодателя. Ей было плевать на сбережения, и они росли. За квартиру на Доусон-плейс она без малейших колебаний выложила полмиллиона фунтов — в то время как Родди приходилось довольствоваться остатками наследства предков. Он не мог отделаться от ощущения, что у постели Хелен всегда стоит наготове уже сложенный чемодан, что утром она подхватит его и исчезнет не оглянувшись.

Он был одержим любовью к скульптуре и располагал настоящей коллекцией. Изваяния мастеров украшали не только квартиру — каменные статуи были даже в небольшом саду. Хелен нравилось прикасаться к гладкому мрамору; ей казалось, что поцелуй теплых губ вдохнет в неподвижную фигуру жизнь, заставит ее вздрогнуть и сойти с пьедестала. Она вышла в сад и провела рукой по плечу мраморного юноши.

— Тяжелый был сегодня день? — спросил появившийся тут же Родди.

— Так себе.

— Много заработала?

— Достаточно. А ты?

— Не увиливай. Ты сейчас похожа на львицу, которая настигла добычу и размышляет, съесть ее сейчас или оставить на черный день.

Рассмеявшись, Хелен вернулась в гостиную, присела на софу и сняла кроссовки.

— Стала участником небольшого скандала в подземке.

— Что за скандал?

Она надела туфли. Взгляд Родди скользнул от округлых коленей вниз, к изящным щиколоткам.

— Какой-то сопляк повел себя слишком агрессивно. Пришлось зажать ему руку в санкё и…

— Господи, что еще за санкё? Будь добра, растолкуй.

— Это такой прием, им пользуются бойцы отрядов по борьбе с терроризмом в Северной Ирландии. Они высматривают в толпе вожака, отсекают его и заламывают ему руку за спину. Боль просто чудовищная. Санкё заставляет человека идти на носочках.

— Того же самого можно добиться и без айкидо. Ты позволишь мне черкнуть об этом пару строк? Так сказать, в дневник города? Получилось бы просто великолепно.

— Только попробуй — и ты труп, Родди. Тебе известно мое отношение к прессе.

Разве мог он забыть о нем? Свой взгляд Хелен высказала, когда они только начали вместе появляться на людях. В памяти сохранился холодный, бесстрастный голос, когда Хелен, сдерживая ярость, перечисляла подлости, совершенные газетчиками после исчезновения ее отца.

Они раздевают тебя догола, крадут твою свободу и насилуют душу. Так случилось с моим отцом, а поскольку его не было рядом, заодно они распяли и меня с матерью. Можешь себе представить, что я чувствовала? От матери отвернулись почти все друзья. Каждый раз, когда она выходила из дома, люди показывали на нее пальцем и начинали шептаться. Одноклассники издевались надо мной до тех пор, пока я не научилась драться. На протяжении нескольких месяцев, казавшихся тогда годами, за нами повсюду следили объективы фото- и кинокамер. Мы жили во мраке, с вечно задернутыми шторами, как в тюрьме. Программы новостей и газеты наперебой выкрикивали в адрес отца гадости, его лицо было повсюду, только не там, где должно было быть — не дома, не с нами. У меня украли детство.

Те же самые чувства Родди видел и сейчас в ее слегка затуманившихся глазах.

— То была настоящая исповедь, Хел.

В это мгновение он проклинал свою верность дружбе. Жизнь Хелен представляла собой захватывающую драму. Родди мечтал о том, чтобы положить ее на бумагу — получился бы бестселлер.

— Да, истинная. Можешь напечатать ее и выбросить меня из головы.

— Временами мне хочется задушить тебя, Хел, но выбросить из головы?! Никогда.

— Ах как трогательно! — Она посмотрела на часы. — Во сколько мы должны отправиться на паломничество в Хэмпстед?

— Роз ждет нас около девяти.

— Каким садистом нужно быть, чтобы приглашать людей на ужин во вторник вечером?

Глава 3

Званый ужин у Роз и Джастина начался поздно, как и предполагала Хелен. Примерно в половине одиннадцатого гости управились наконец с неким вегетарианским шедевром — именно к тому моменту, когда собравшиеся за столом журналисты и архитекторы уже приступали к обсуждению животрепещущей темы совершенно неприличных доходов тех, кто работает в Сити. Почти все присутствовавшие могли позволить себе выбираться из постели не ранее половины десятого утра, за исключением Хелен и еще двух-трех человек, приглашенных, чтобы «поддержать ее компанию», как пояснила Роз. Будто Хелен была не в состоянии сама найти интересного собеседника. Временами Роз проговаривалась, особенно тогда, когда горела желанием облагодетельствовать кого-либо. Сейчас компанию поддерживал Рис Дуглас, ехидный тридцатидвухлетний специалист по дальневосточным деривативам[3] из банка «Гриндлэйс».

— Отнеситесь к их красноречию со снисхождением, — шепнул он. — Если эти тирады дают им возможность почувствовать себя увереннее, тем лучше. Значит, мы справляемся со своими социальными функциями.

— Я не социальный работник, — улыбнулась Хелен, обведя гостей ироничным взглядом. — Обещать безукоризненное поведение не в моих силах.