Добрые друзья - Пристли Джон Бойнтон - Страница 58

Иниго взглянул на древний рояль в углу зала.

— Слушайте, — наконец сказал он, — я бы мог что-нибудь сыграть, если вам действительно нужен пианист.

— Конечно! — воодушевился мистер Митчем. — Ты же говорил, что играешь на пианино! Тебя-то я и искал. Так-так… запамятовал твое имя… а-а, Джоллифант! Ну да, да. — Он подманил к себе вокалиста и внушительно навис над ним. — Знакомьтесь, это мой старый друг мистер Джоллифант, один из лучших пианистов, когда-либо игравших в этом городе. Он только что приехал и пообещал нас выручить.

Пять минут спустя Иниго сидел за роялем и глядел на потрепанные ноты. Было решено, что первым выступит певец, а потом уж мистер Митчем. Иниго пробежал пальцами по клавишам — очень желтым, местами опаленным и сильно расшатанным. Сам рояль, однако, был вовсе не так плох и запросто мог поднять отменный грохот. Иниго ударил по клавишам, и вокалист натужным, до боли пронзительным голосом сообщил публике, что жи-хвет в стра-ахне ро-хоз, но мечта-хет о снег-хах. Слушатели встретили балладу жидкими аплодисментами — первым захлопал пьяный джентльмен, который все это время притоптывал и фальшиво подвывал. Вокалист смочил саднящее горло крепким портером, дождался, пока шесть новых посетителей рассядутся и сделают заказы, а потом кивнул Иниго и как можно натужней вывел, что из всех женщин на белом свете любит только одну — свою престарелую мать. Это признание заметно оживило публику: один за другим они стали подхватывать песню и вскоре уже наперебой уверяли друг друга, что любят только своих престарелых матерей. К концу песни зал набился почти до отказа и грянули такие аплодисменты, что побагровевшему от натуги вокалисту пришлось «выразить благодарность всем и каждому» и спеть на бис. Эта песня также вызвала всеобщий восторг — на сей раз речь шла о старой Ирландии и девице из хижины в Коннемаре. Нежных воспоминаний об этой девице не осталось только у Иниго, мистера Мортона Митчема и официанта.

Вокалист покинул сцену; мистер Митчем начал настраивать банджо; официант принял заказы и предложил Иниго угоститься чем-нибудь за счет заведения; народу стало еще больше, воздух наполнился табачным дымом и болтовней; мистер Митчем насвистел на ухо Иниго несколько мелодий и прошептал указания; официант поставил на рояль стаканы с пивом и виски; пьяный джентльмен тщетно умолял подать ему еще двойного скотча; Иниго прямо на его глазах опорожнил свой стакан и сразу взбодрился.

Наконец они заиграли, сперва тихо — мистер Митчем качал головой в такт задорному дзынь-дилинь, дзынь-дилинь, а Иниго вовсю импровизировал, сдабривая мелодию искрометными вариациями. В зал, притоптывая и прихлопывая в такт музыке, входили новые и новые люди. Мистер Митчем ускорил темп и яростно замотал головой. Иниго не отставал: чем громче и быстрей они играли, тем безумней становились его фокусы. Он то с размаху бил по низам, то щедро сыпал высокими нотами.

— Тихо! — вдруг крикнул мистер Митчем и заиграл как можно тише и размеренней — и не подумаешь, что банджо на такое способно. Через минуту он завопил: «А теперь грянем!» — и они грянули. Поднялся такой дзынь-дилинь и тарарам, что все собравшиеся в Комнате для пения тоже грянули, и на шум прибежал сам хозяин. Он был очень доволен, что его посетителям так весело, жарко и хочется пить.

— С вашего позволения, леди и джентльмены, — сказал мистер Митчем после аплодисментов. Он вытер лицо и осушил стакан. — Сейчас я изображу боевой патруль. Должен сказать, я задумал этот номер, когда услышал наших храбрых солдатиков в… э-э… Аллахабаде.

Все громко затопали ногами, зазвенели кружками, а один краснолицый джентльмен заорал, что банджоист — «первосортный как бишь… валлах». Отвесив поклон, мистер Митчем стал изображать боевой патруль, то есть наигрывать быстрый марш — сперва тихо, а потом все громче и громче. Поскольку в аккомпанементе не было нужды, Иниго взял с крышки рояля очередной стакан (с каждой минутой угощение все прибывало) и без особого успеха стал строить из себя бывалого музыканта. Боевой патруль произвел на публику неизгладимое впечатление, и мистеру Митчему пришлось исполнить вторую половину марша заново. Потом он махнул рукой, давая понять, что силы его на исходе, сказал Иниго: «Сбацай что-нибудь» и опустошил несколько стаканов.

Иниго тут же сел за рояль и стал наигрывать собственные мелодии, пока не дошел до той, которая всем нам хорошо известна под названием «Свернем же за угол». На первых, еще негромких аккордах он услышал в зале какое-то странное позвякивание и обернулся: высокий тощий Мортон Митчем бродил в толпе с протянутой шляпой. Сомнений быть не могло — этот лодырь собирал милостыню. Иниго пришел в ужас, но ненадолго. «Назвался груздем — полезай в кузов, — сказал он про себя и добавил: — Знать бы еще, что за кузов». Публика дружно затопала ногами в такт его мелодии. Может, сегодня Иниго начал не так лихо, как тогда в поместье Уошбери — школа теперь казалась ему крошечной конурой в тысяче миль отсюда, — зато финал получился даже быстрее и громче. Иниго заканчивал не один: мистер Митчем вернулся к инструменту, вмиг подобрал мелодию и с удивительным азартом принялся терзать струны. Вместе с ними свернула за угол вся Комната для пения.

— Господа, мы закрываемся! — крикнул официант, однако никто не удостоил его вниманием, кроме двух музыкантов, грянувших эффектную коду. Мелодия произвела фурор. Много лет Комната для пения не слышала таких аплодисментов — в пылу оваций расколотили три стакана. Публика кричала «Бис!» и «Еще, ребята!», но мистер Мортон Митчем, хоть пот лил с него градом и он уже изрядно набрался, с величайшим достоинством посмотрел на Иниго и качнул головой.

— Господа, будьте любезны, мы закрываемся! — чуть не плача, умолял официант.

Несколько взмокших поклонников ринулись пожимать руки музыкантам, а пьяный джентльмен ползал по полу в поисках утерянной шляпы, но в конце концов зал опустел. Иниго ошалело посмотрел по сторонам и увидел, что мистер Митчем аккуратно пересчитывает монеты, а рядом с собой вдруг обнаружил хозяина таверны.

— Славно вы их потешили, — сказал тот, указав на рояль. — Идите-ка сюда. — Он оттащил Иниго в сторону и зашептал: — Если вас устроят тридцать шиллингов в неделю и любые напитки за счет заведения, то я вас возьму, а Джо пошлю ко всем чертям.

— Спасибо, — пробормотал Иниго, — но работа мне не нужна, если вы об этом.

— Почему же? — вопросил хозяин. — В этом городе вам больше нигде таких денег не предложат.

— Я завтра уезжаю.

— А, тогда другое дело! Что ж, ей-богу, вы умеете потешить публику. Будете у нас — заходите, мы вам всегда рады. Идемте. — Он потащил Иниго обратно, туда, где мистер Митчем считал монеты. — Это вам от меня, маленькое поощрение, джентльмены! — Он бросил на кучку монет десятишиллинговую купюру, потом отвел на разговор мистера Митчема, крикнул что-то официанту и ушел.

Мистер Митчем завернул деньги в платок.

— Я знаю одно местечко, где можно прилично покормиться — прилично для этих краев, конечно. Настоящей еды тут не найдешь, даже не надейся, а вот корм ничего. Ну, как насчет маленького ужина? Я с утра ничего не ел — не хотелось, я поздняя пташка. Ну, пойдем, это недалеко, рядом с вокзалом.

Они сели у окна на втором этаже скромного и почти пустого ресторанчика. Иниго заказал только закуски, а вот мистер Митчем (судя по всему, дня два он вынужденно сидел на строгой диете) попросил принести ему огромный стейк с горами лука и картофеля. Как только официантка ушла, он вытащил из кармана носовой платок с деньгами.

— Ну, приступим, — сказал он. — Хозяин дал нам десятку, так? А с зала я собрал двадцать три шиллинга и девять с половиной пенсов. Вот они, ровно двадцать три шиллинга и девять с половиной пенсов. Если поделить на два, сколько будет?

— Шестнадцать с чем-то, — ответил Иниго. — Но зачем вам? Вы что, делиться со мной вздумали?

— Разумеется, мой мальчик, разумеется! Правило всякого честного музыканта — не хитрить с выручкой. Не важно, — задумчиво произнес он, — что часть этих денег я заработал карточными фокусами. Последний, с конвертом, вышел чертовски хорошо. Но мы с тобой поделимся по-братски, так-то. Хитрить — не в моих правилах.