Александр Агренев. Трилогия (СИ) - Кулаков Алексей Иванович - Страница 185

— М-да, как упоительны в России вечера.

Глава 4

Как не старался Гурьян одеваться потеплее, да все же не уберегся и простыл — днем жарко было, вот и решил немного распахнуться и сбить шапку на затылок. И вроде бы мелочь пустяшная, а вот поди же ты, ему хватило — четвертый день еле-еле ноги таскает, от постели до нужника, да обратно. Надо сказать, что еще с полгода назад, он бы все равно ходил работать, несмотря на температуру и прочие радости, сопутствующие сильной простуде. Потому как — хочешь не хочешь, а копейку в дом нести надо. Есть ведь хочется каждый день, и желательно больше одного раза. Вспомнив мать-покойницу, угасшую непонятно от чего три года назад, рано повзрослевший мужчина четырнадцати лет тихо вздохнул — какой он тогда счастливый да беззаботный был! От глубокого вздоха родился легкий кашель, и встрепенувшаяся сестренка тут же подскочила к старшему брату. Легонько тронула, и заглянула в лицо с молчаливым вопросом — не надо ли чего?

— Пить дай.

Наполовину осушив небольшой ковшик и отдав его обратно, Гурьян невольно передернул плечами от пробившего его озноба. Поплотнее укутался в свое любимое старое лоскутное одеяло, шитое еще матушкиными руками, перевернулся на другой бок и прикрыл глаза. Да, еще полгода назад!.. А вот с недавних пор он мог себе позволить побездельничать в постели недельку-другую — так как умудрился буквально на пустом месте найти дополнительный приработок. Всего-то и делов, что по сторонам поглядывать, да что надо в память откладывать, ну и братьев немного погонять для пользы дела — а денежка за это куда как увесистая "капнула". Даже отец столько не зарабатывает, а вот он запросто! Малышню одели-обули во все новое (и себя тоже не забыл), кой-какой припас на зиму устроили, да и отложить немного удалось. И после всего этого — ну разве ж он не молодец? Тятя так и сказал при всех — горжусь таким сыном, настоящим мужиком вырос!

За окошком внезапно раздался раскатистый рев, заставивший больного чуть ли не подпрыгнуть. А затем страдальчески сморщится, и подтянуть одеяло повыше. Так, чтобы оно прикрывало уши и хотя бы немного заглушало громкие песни в очередной раз "принявшего пять капель" певца.

Вот всем хороша была их улица, да и соседи подобрались очень даже ничего. Все, кроме одного — Фимка-амбал, зарабатывающий на жизнь катанием квадратного и перетаскиванием круглого (в составе крупной артели грузчиков, трудящихся исключительно на оружейной фабрике), страсть как любил по пьяному делу исполнить пару песен. Вернее пару десятков, во всю ширь и мощь своей далеко не маленькой глотки. Длился этот концерт, как правило, не больше часа-двух, и в принципе был вполне терпимым — теми, кто жил двора этак через два-три от непризнанного певческого таланта. Да что там, настоящего талантища! Все же хайлать так громко и долго не каждому дано, а Фимка ни единого разу даже и не охрип, как бы об этом ни мечтали все его "благодарные" слушатели. Да. Так вот — те, кто имел несчастье наслаждаться оглушающими руладами в пределах саженей этак пяти-шести, на правах ближайших соседей "наслаждались" народным творчеством на всю катушку — вплоть до дребезжания стекол и подвывания расчувствовавшихся собак. Урезонить певца-любителя даже и не пытались, ибо при его внешних данных, более подходящих для совершения богатырских подвигов, любое махание руками было абсолютно бесперспективно.

— Быва-али дни веселыя, гуля-ал я молодец! Не зна-ал тоски-кручинушки, как вольный у-удалеец…

Даже засунув голову под подушку, Гурьян был вынужден наслаждаться совсем не музыкальным ревом изрядно подвыпившего детины — для глубокого и сильного баса фабричного грузчика какая-то там кучка перьев, даже и обтянутая толстой ситцевой наволочкой, помехой не была. Если уж ему и стены не мешали… Тем удивительнее была резко наступившая тишина и покой — это было настолько непривычно и здорово, что даже кашель куда-то пропал. Следующей неожиданностью стал брат, вихрем ворвавшийся в дом и прямо с порога выпаливший:

— Гуря, там тебя ищут!

— Кто?

— Ну, такой… Строгий такой, важный — как у Фимки спросил, где мы живем, так тот аж подавился. Потом тихо так ответил, и сразу в дом — шмыг! Сам. Представляешь!?!

Старшенький честно попытался это сделать, но так и не смог — попросту отказало воображение. Уж как только не пытались усовестить, уговорить, или даже заставить народного певца молчать, ничего не помогало — ни взывания к совести, ни просьбы, ни даже откровенный мат. Да что там ругань, даже тяжеленная оглобля по хребтине была бесполезна. Вообще все было бесполезно — любые крики и увещевания Ефим попросту пропускал мимо ушей, а деревянную анестезию надо было еще суметь применить. В смысле, остаться целым и невредимым после применения. Ухитрившись при этом не только подобраться поближе и от всей души приласкать непризнанное певческое дарование, но и вовремя удалиться, заботясь о собственном хорошем самочувствии.

Входная дверь опять знакомо скрипнула, и впустила в горницу поток студеного воздуха, принесшего с собой запах зимней свежести. А вместе с ней на пороге объявился нежданный, но очень дорогой гость, поработавший заодно и быстродействующим лекарством — еще недавно покашливающий и мерзнущий парень, на диво быстро позабыл о своем плохом самочувствии. Полетело в сторону одеяло вместе с подушкой, руки словно сами собой чуток подтянули штаны, а пол обжег ступни приятным холодком.

— Я… Я сейчас, вашсиясь!

Быстро прошлепав в дальний угол, Гурьян повозился там немного, и так же торопливо вернулся обратно, неся на вытянутых руках маленький сверток. Повозился, пальцами и зубами развязывая тугие узелки, и не раскрывая до конца, осторожно протянул вперед.

— Вот.

Небрежно приняв и взвесив на руке, работодатель довольно кивнул. Затем осмотрелся, неспешно расстегнул свое пальто, снял шапку и искоса глянул на притихших детей.

— Я смотрю, тебе нездоровится?

— Да это я так, вашсиясь, ленюся помалёху.

— Ну, раз так.

Гость жестом фокусника перекатил между пальцами серебряный рубль, убедился, что его все заметили, и легким движением кисти отправил металлический кругляш на колени к маленькой хозяйке.

— Неподалеку отсюда я заметил хлебную лавку. Наверняка там найдется что-то вкусное?..

Гурьян понял намек с первого раза.

— Ванька, Любка — ну-ка живой ногой, за сдобой к чаю!

Сестра быстро поставила чугунок с водой в печку и чуть замешкалась. С опаской поглядывая на молодого мужчину, она бочком-бочком подобралась поближе к старшему брату, скорчила умильную рожицу, и просительно заглянула в глаза. Шепнула что-то на ухо, еще раз, получила разрешающий кивок и уточнение:

— На всех.

Дождавшись, пока они останутся одни, фабрикант устроился поудобнее за низеньким массивным столом, выложил перед собой блокнот с ручкой и приготовился записывать.

— Знач так! Вот этот вот, заходит на почту раз в четыре недели, выходит всегда с большим таким пакетом в руках. Потом пакет выбрасывает — я как-то подобрал, обычная бумага, без штемпелёв всяких. Этот вообще никуда не ходит, на работу да с работы. И этот тоже. А вот мордатый — раза три приходил к тому самому господину, за которым указано присматривать особо…

Когда вернулась нагруженная хлебобулочной продукцией малышня, старший брат как раз заканчивал жаловаться на последнюю фотокарточку, вернее на того, кто на ней изображен.

— Каждый раз как в тот дом идет, постоянно оглядывается. И выходит — тоже по улице глазами шарит, вот. А минут через пять после него дама выходит, красивая такая — и в другую сторону, причем еще улыбается так, по-доброму. Пока все.

Гость дописал последнюю строчку, и застыл в легкой задумчивости, не обращая внимания на детей, осторожно выкладывающих на стол свою добычу. Большая связка баранок, троица витых калачей, опять связка, только уже золотисто-коричневых сушек. И диво дивное, до сего дня не гостившее на столе ни единого разу — золотистый "кирпич" ситного хлеба. Вкусного, и при этом неимоверно дорогущего, особенно для простых работяг. Одно слово, господская еда… Отдельной горочкой лежали сладости, дюжина румяных булочек с изюмом — брат разрешил, если сдача останется.