Команда Смайли - ле Карре Джон - Страница 71

Она шла к нему через комнату, и Смайли втайне радовался, что идет она, а не он, потому что он наверняка обо что-то зацепился бы. Во рту у него пересохло, а в желудке возник колючий ком – он не хотел, чтобы она приближалась, слишком тяжело было ее видеть. Она выглядела прелестно и казалась такой исконной англичанкой – она всегда здесь так выглядела; подходя к нему, она окинула его взглядом своих карих глаз, пытаясь понять его настроение. Она поцеловала его в губы, обняв за затылок, и тень Хейдона встала между ними как меч.

– Ты не подумал прихватить на станции утреннюю газету? – поинтересовалась она – Гарри снова перестал на них подписываться.

Она спросила, завтракал ли он; он солгал, ответив «да».

– В таком случае, может, пойти прогуляться? – предложила она, словно он приехал осматривать поместье. Она провела его в оружейную, где они поискали подходящие сапоги. Там нашлись сапоги, блестевшие как каштаны, и сапоги, которые, казалось, никогда не высыхали. Дорожка вдоль берега вела в обе стороны. Время от времени Гарри перегораживал ее баррикадами из колючей проволоки и выставлял таблички с надписью: «ОСТОРОЖНО, МИНЫ!» Он вел нескончаемую борьбу с муниципией за разрешение устроить тут кемпинг, и отказ приводил его в ярость. Сейчас они выбрали северное направление, где гулял ветер, и она взяла Смайли под руку, чтобы лучше слышать. На юг пришлось бы идти гуськом по краю утеса.

– Я на некоторое время уеду, Энн. – Он постарался возможно естественнее произнести ее имя. – Мне не хотелось говорить об этом по телефону. – Он произнес это своим голосом военных лет и почувствовал себя полным идиотом. «Я отправляюсь шантажировать любовника», – следовало бы ему добавить.

– Уезжаешь куда-то в определенное место или просто подальше от меня?

– Есть работа за границей. – Он по-прежнему старался избежать роли галантного пилота и не выдерживал. – Думаю, тебе не следует переезжать на Байуотер-стрит, пока меня не будет.

Она взяла его за руку, но в общем-то она всегда так делала: вела себя с людьми естественно, со всеми людьми. Далеко под ними, в расщелине скал, плескалось море и кипело от ярости белой пеной.

– И ты проделал весь этот путь, только чтобы предупредить, что мне не следует туда переезжать? – уточнила она.

Он не отвечал.

– Поставим вопрос иначе, – предложила она после того, как они еще немного прошли вперед. – Если бы на Байуотер-стрит можно было переехать, ты бы предложил мне это сделать? Или ход туда заказан мне навсегда?

Она остановилась и посмотрела на него и отступила, пытаясь прочесть на его лице ответ. И прошептала: «Господи, Боже мой» – а он увидел на ее лице сомнение, гордость и надежду, подумал: «А что же она прочла в моих глазах», – так как сам он не понимал своих чувств, кроме того, что ему не место рядом с ней, не место здесь, – она казалась ему девушкой на плавучем острове, который удалялся от него вместе с тенями всех прошедших через ее жизнь любовников. Он не любил ее, она была ему безразлична, он отрешенно смотрел, как она уплывает, и она уплыла. «Если я сам не знаю себя, – размышлял он, – то как могу я сказать, кто ты?» Он увидел на ее лице следы возраста, страданий и борьбы, оставленные их совместной жизнью. Она была всем, к чему он стремился, она была ничем, она напоминала ему кого-то, кого он много лет назад знал, она была чужой, он знал ее всю, без изъятия. Он увидел ее серьезное лицо и на секунду задумался, что мог бы принять это за глубину чувств, а в следующую секунду уже презирал ее за то, что она так зависит от него, и жаждал лишь от нее избавиться. Ему хотелось крикнуть: «Вернись!» – но он этого не сделал; он даже не поддержал ее, когда она поскользнулась.

– Ты говорила мне никогда не прекращать поиска, – обронил он. Казалось, дальше последует вопрос, но вопроса не последовало.

Она подождала, затем высказалась:

– Я комедиантка, Джордж. Мне нужен надежный человек. Мне нужен ты.

Но он смотрел на нее из глубины лет.

– Дело в моей работе, – пытался объяснить он.

– Я не могу жить с ними. Я не могу жить без них. – Он решил, что она снова говорит о своих любовниках. – Только одно на свете хуже перемен, и это – статус-кво. Я ненавижу делать выбор. Я люблю тебя. Понимаешь? – Он, должно быть, что-то сказал. Она не опиралась на него, но прислонилась к нему и заплакала, и прислонилась только потому, что слезы лишили ее сил. – Ты так и не понял, насколько ты был свободен, Джордж, – услышал он ее слова. – Мне пришлось быть свободной за нас обоих. – Впрочем, она, казалось, поняла всю глупость последней фразы и рассмеялась.

Она выпустила его руку, и они пошли дальше – она прямыми вопросами пыталась выправить курс корабля. Он сказал – это займет несколько недель, может быть, больше. Он будет «жить в отеле», правда, он не упомянул, в каком городе или в какой стране. Она снова встала перед ним, и слезы вдруг полились рекой, еще сильнее, чем прежде, но это не трогало его, как ему бы того хотелось.

– Джордж, все кончено, обещаю тебе. – Она остановилась, чтобы произнести свой монолог. – Свисток просвистел – и в твоем мире, и в моем. Мы высадились на берег вместе. Ничего другого больше не будет. Если брать среднее, то мы самые ублаготворенные люди на Земле.

Он кивнул, казалось, принимая то обстоятельство, что она была где-то без него, но не считая это решающим. Они пошли дальше, и он заметил, что, когда она молчит, между ними устанавливается некая связь, но только как между двумя живыми существами, которые идут по одной дороге.

– Речь идет о людях, которые погубили Билла Хейдона, – сказал он ей то ли в утешение, то ли в оправдание своего ухода из ее жизни. А сам подумал: «Которые погубили тебя».

Он пропустил свой поезд, и теперь предстояло ждать два часа. Был отлив, и он шел вдоль берега, напуганный собственным безразличием. В этот серый день чайки белыми пятнами выделялись на свинцовом небе. Пара храбрых детишек плескалась в пене волн.

«Я краду чужую душу, – мрачно размышлял он. – Человек без веры, я преследую другого человека за убеждения, я пытаюсь отогреться у чужого костра».

Он смотрел на детишек и вспоминал чьи-то строки, он когда-то читал и любил поэзию:

«Да, – невесело подумал он. – Это я».

– Итак, Джордж, – пытался выяснить Лейкон, – вы считаете, что мы слишком высоко ставим наших женщин, и в этом мы, представители английского среднего класса, не правы? Вы считаете – поставлю вопрос так, – что мы, англичане, с нашими школами и традициями, ожидаем слишком многого от наших женщин, а потом виним их за то, что они совсем не соответствуют нашим стандартам… вы следите за ходом моей мысли? Мы смотрим на них как на явление, а не как на живые существа во плоти и крови. В этом наша промашка?

Смайли кивнул: дескать, возможно.

– Но если это не так, почему же Вэл всегда клюет на всякое дерьмо? – раздраженно бросил Лейкон к удивлению пары, сидевшей за соседним столиком.

Смайли не знал ответа и на этот вопрос.

Они ужинали в мясном ресторане по выбору Лейкона. Пили разливное испанское бургундское, и Лейкон дико возмущался британской политикой. А теперь они пили кофе и весьма подозрительное бренди. Слишком пережали по части антикоммунизма – Лейкон не сомневался в этом. Коммунисты в конце концов всего лишь люди. Они не монстры с окровавленными зубами – во всяком случае, теперь уже не такие. Коммунисты хотят того, чего хотят все: процветания, немножко мира и спокойствия. Возможности передохнуть от всей этой чертовой враждебности. А если они этого не хотят, что мы-то можем тут поделать? Есть проблемы – вроде Ирландии, которые неразрешимы, но вы ни за что не заставите американцев признать хоть что-то неразрешимым. Великобритания неуправляема – через пару лет такое положение будет всюду. Наше будущее – в коллективе, но наше выживание зависит от индивидуума, и этот парадокс ежедневно убивает нас.