Команда Смайли - ле Карре Джон - Страница 70

– А-а, я слышала, вы пишете историю нашего славного прошлого, – снисходительно пропела ночная дежурная. Высокая девица из сельских мест с походкой Хилари – она, казалось, даже сидя, возвышалась над всеми. Сейчас она с грохотом опустила на стол старый жестяной ящик для бумаг. – Это вам, с любовью с пятого этажа, – доложила она. – Пискните, если надо будет в чем-то покопаться, хорошо?

На ярлыке, привязанном к ручке ящика, значилось: «Хранить для памяти». Приподняв крышку, Смайли увидел пачку желтовато-коричневатых старых папок, перетянутых зеленой резинкой. Он осторожно развязал тесемки и открыл первую папку – на него смотрела туманная фотография Карлы, словно лицо трупа из глубины гроба. Смайли читал всю ночь, почти не вставая. Он читал о своем далеком прошлом, как и о прошлом Карлы, и порой ему казалось, что одна жизнь дополняет другую, что обе они – следствие одной и той же неизлечимой болезни. Он подумал – он часто думал об этом и раньше, – как сложилась бы жизнь, имей он такое же детство, как у Карлы, и пройди он через то же горнило революционных волнений. Он попытался себе это представить, но, как нередко случалось и прежде, не смог воспротивиться завораживающей силе страданий русского народа, его бездумной жестокости и вспышкам героизма. Он казался себе таким маленьким перед лицом всего этого и изнеженным, хотя и в его жизни боли хватало. Ночная смена закончилась, а он все еще работал и, «словно лошадь, спящая стоя», как выразилась ночная дежурная, отбывшая домой в спортивном костюме, листал пожелтевшие бумаги. Даже после того, как она забрала папки, дабы вернуть на пятый этаж, он продолжал сидеть, глядя в пространство, пока она не дотронулась до его локтя.

Он пришел на следующий вечер и на следующий, затем исчез и безо всяких объяснений вернулся через неделю. Покончив с Карлой, он взялся за досье на Кирова, Михеля, Виллема, на всю группу в целом, хотя бы для того, чтобы подкрепить документально все слухи и россказни о союзе Лейпциг – Киров. Ибо Смайли поражал и другой гранью натуры – назовем это педантизмом или дотошностью ученого, – при коей лишь досье – единственная истина, а все остальное – только домысел, пока он не подтвержден и не зафиксирован документом. Смайли вытащил папки на Отто Лейпцига и на генерала и в память о них добавил туда описание подлинных обстоятельств смерти каждого. Последним делом, заинтересовавшим Смайли, стало досье на Билла Хейдона. Смайли не сразу его принесли, дежурный офицер на пятом этаже позвонил Эндерби и вытащил его из-за стола, где он ужинал с министром, чтобы получить разрешение. Эндерби – надо отдать ему должное – пришел в ярость:

– Боже правый, да ведь он же сам составил это чертово досье, не так ли! Если Джордж не может прочесть собственные отчеты, тогда кто же может?

Смайли в общем-то это досье и не читал, как доложила дежурная, которая исподволь наблюдала за ним, проверяя, что он делает с каждой папкой. Скорее, пролистал: она описала, как он медленно, внимательно переворачивал страницы, «точно искал знакомую картинку или фотографию и никак не мог найти». Смайли продержал досье всего около часа, затем вернул и вежливо сказал: «Премного благодарен». После этого он больше не появлялся, но дворники рассказывали, что в тот вечер где-то после одиннадцати, убрав все свои бумаги, очистив стол и бросив листки с нацарапанными пометками в контейнер для ненужных секретных бумаг, он еще долго стоял на заднем дворе – преомерзительном месте, сплошь белый кафель, черные трубы и запах кошек – и смотрел на здание, которое собирался покинуть, и на окно своего бывшего кабинета, где горел слабый свет, как старики смотрят на дом, где родились, на школу, в которую ходили, на церковь, где венчались. И, к удивлению всего Цирка, около половины двенадцатого он остановил такси, поехал на Пэддингтонский вокзал и сел в спальный вагон поезда, отправляющегося сразу после полуночи в Пензанс. Он не покупал билета заранее и не заказывал по телефону и при нем не было ничего, даже бритвы, хотя утром он нашел-таки ее у проводника. Сэм Коллинз собрал к тому времени команду «наружников», явно не профессионалов, и они сообщили лишь то, что Смайли звонил из телефонной будки, но им не удалось проследить кому и куда.

– Чертовски странное время для отдыха, верно? – раздраженно заметил Эндерби, когда ему доложили об этом вместе со вздохами аппарата по поводу сверхурочной работы, времени, потраченного на поездки, и оплаты неузаконенных часов работы. Впрочем, Эндерби вспомнил: – О, Господи, он же поехал к этой своей суке-богине. Неужели ему недостаточно проблем – ведь он взялся самостоятельно поймать Карлу.

Вся эта история странным образом не давала Эндерби покоя. Он кипел весь день и даже при всех оскорбил Сэма Коллинза. Будучи в прошлом дипломатом, он не терпел абстракций, хотя сам постоянно к ним прибегал.

Дом стоял на холме, в роще голых вязов, ожидавших вырубки. Он был из серого гранита, очень большой и запущенный, с черепичной крышей, торчавшей рваными черными шалашами над верхушками деревьев. К нему вели длиннющие оранжереи с разбитыми стеклами; пониже, в долине, стояли разрушенные конюшни и простирался заброшенный огород. Оливковые холмы, окружавшие дом, стояли совершенно голые, когда-то каждый из них был фортом. Она называла это «корнуэльские громады Гарри». Между холмами пролегала полоска моря, которое в это утро под низкими облаками было гладким, как аспидная доска. Такси, старый «хамбер», каким штабные пользовались в войну, подвезло Смайли к дому по изрытой колеями дороге. «Здесь она провела свое детство, – думал Смайли, – и здесь приняла меня». Вся дорога в рытвинах, пни срезанных деревьев торчали желтыми могильными памятниками по обе ее стороны. «Она наверняка сейчас в главном доме», – пришло в голову Смайли. Домик, где они вместе проводили отпуск, находился за бровкой, но одна она жила в главном доме, в своей бывшей детской. Он отпустил шофера и зашагал ко входу в своих лондонских ботинках, тщательно выбирая дорогу среди луж. «Это больше не мой мир, – размышлял он. – Это ее мир, их мир». Он окинул внимательным взглядом окна фасада, пытаясь обнаружить ее тень. «Она бы наверняка встретила меня на станции, если бы не спутала время», – не преминул он найти ей оправдание. Но ее машина стояла в конюшне, подернутая изморозью, – он заметил авто, еще когда расплачивался с таксистом. Смайли позвонил и услышал ее шаги по каменным плитам, но дверь открыла миссис Тремедда и провела его в одну из гостиных – комната для курения, утренняя гостиная, просто гостиная, он так и не запомнил, которая из них какая. В камине горел огонь.

– Я сейчас ее позову, – сказала миссис Тремедда.

«По крайней мере не придется говорить о коммунистах с сумасшедшим Гарри, – успокоил себя Смайли и стал ждать. – По крайней мере, мне не придется выслушивать про то, что все официанты-китайцы в Пензансе – без исключения – подчиняются приказам из Пекина и травят посетителей. Или про то, что этих чертовых забастовщиков следует поставить к стенке и расстрелять – где их представление о служении обществу, черт бы их подрал? Или про то, что Гитлер, возможно, и был мерзавцем, но правильно относился к евреям. Или рассуждения на какую-то не менее чудовищную, но вполне серьезно воспринимаемую тему… Она велела родным держаться от меня подальше», – мелькнуло у него в голове.

В запахе горящих поленьев он уловил привкус меда и подивился, как всегда, откуда этот запах. От навощенной мебели? Или же где-то в недрах дома есть комната, где хранится мед, как есть комната, где хранятся ружья, и комната, где хранятся удочки, и комната, где хранятся табакерки, и, насколько он понимал, комната для любви? Он поискал глазами рисунок Тьеполо, висевший над камином, – сценка из венецианской жизни. «Они его продали», – подумал он. Всякий раз, как он сюда приезжал, коллекция уменьшалась еще на одну прелестную вещь. На что Гарри тратит деньги, можно только догадываться, но, безусловно, не на дом.