Колдовское наваждение - Клоу Аннет - Страница 47

Ей придется выбросить Эмиля из своего сердца так же, как это сделал он!

За ужином Патриция была рассеянна и плохо понимала то, о чем болтал Джонни. Уложив мальчика в кроватку, она торопливо рассказала ему сказку и спела привычную колыбельную. Когда же Джонни заснул, Патриция быстро поднялась к себе. Постояв немного перед зеркалом, она поправила прическу, затем накинула плащ и вышла из дома.

Если она не предпримет решительного шага сейчас, узнав, что Эмиль не только не явился к ней, но и накричал на их собственного сына, то потом у нее не хватит воли.

На улице она окликнула извозчика и назвала ему адрес Генриха Миллера. Было очень страшно и, конечно, неприлично так поздно ехать к нему.

На следующее утро об этом узнают все и будут шокированы. Патриция слабо улыбнулась — ей не привыкать.

Дворецкий сразу проводил ее в кабинет Генриха. Как и положено вышколенному слуге, он ничем не высказал своего удивления по поводу ее столь позднего визита.

Когда Генриху доложили о приезде Патриции, он на минуту замер — поняв, что сейчас решится его судьба. Тревога, удивление и восторг охватили его. Он стремительно направился в кабинет, где ждала его любимая женщина.

— Патриция?! Что... что случилось?

— Ничего, Генрих. Честное слово, ничего не случилось, не волнуйся, — сказала она и почувствовала, как ее решимость вдруг резко упала, но продолжала:

— Генрих, сегодня вечером я решила для себя все. Джонни видел в доме Шэфферов Эмиля. Тот накричал на мальчика, когда Фрэнсис привела его к нему. Я была так глупа. Я пришла сказать, Генрих, что я принимаю твое предложение. Я разведусь с Эмилем и выйду за тебя замуж.

Генрих, не веря своим ушам, стоял как завороженный. Его лицо озарилось радостной улыбкой.

— Патриция, любовь моя, — произнес он и сжал ее в своих объятиях.

ГЛАВА 14

Эмиль проснулся испуганный, весь в холодном поту. Он снова видел во сне Патрицию.

Она, одетая в белую ночную сорочку, стояла перед ним. Ее прекрасные локоны разметались по плечам. Патриция выглядела так же, как и в их первую ночь. Она улыбалась ему, а он шел ей навстречу. Но вдруг солдат в голубой форме, появившийся между ними, схватил Патрицию, которая стала кричать и вырываться из его рук. Офицер разорвал ее одежду и грубо бросил на землю. А Эмиль в это время стоял как вкопанный: его ноги налились свинцом, и, не в силах двинуться с места, он, цепенея от ужаса, смотрел, как насилуют Патрицию. Он видел ее большие голубые глаза, умолявшие о помощи, слышал ее душераздирающий крик, но оставался неподвижен. Его переполнял дикий гнев, но при виде обнаженного тела Патриции он, как всегда, почувствовал желание. Сделав свое дело, солдат встал, и Эмиль впервые увидел его лицо: солдатом в голубой форме был он сам. Эмиль, осознав это, ужаснулся.

Сердце его бешено заколотилось, и он проснулся.

Боже! Неужели он никогда не перестанет думать о Патриции? Она врывается даже в его сны!

Чертыхаясь, он здоровой рукой потянулся к бутылке, стоящей на столике рядом с кроватью. Неловко задетая бутылка тихо звякнула и чуть было не опрокинулась.

«Мне надо выпить, чтобы успокоиться, — сказал он сам себе и, действуя на этот раз осторожней, достал бутылку. — Ну, вот, а говорят, что я сам о себе не смогу позаботиться!»

Эмиль медленно, не выпуская бутылку из руки, сел и принялся ее откупоривать. Сделав большой глоток, он с облегчением почувствовал, как огненная жидкость, обжигая горло, полилась внутрь.

В последнее время он пил уже не для того, чтобы заглушить боль — она его почти не мучила. Он пил потому, что если не напивался до бесчувствия, то постоянно думал о Патриции.

Дверь открылась, и на пороге показалась фигура его назойливого адъютанта.

— Сэр, с вами все в порядке? — спросил он.

— А, Джексон! Надо сказать, что ты следишь за мной как преданная жена и даже больше, — саркастически приветствовал его Эмиль, отдавая бутылкой честь. — Такой кошачий слух имеют только разведчики.

Джексон не отвечал. Полковник говорил подобное слишком часто, и адъютант предпочитал не возражать ему.

Он вошел в комнату, зажег керосиновую лампу на столике и, как обычно, уселся в свое кресло дежурить.

«И к чему так напиваться?» — рассуждал он про себя.

— Все вспоминаете о ней?! — произнес он вслух. Это был не столько вопрос, сколько утверждение.

В ответ Эмиль только громко расхохотался и сделал еще один большой глоток из бутылки.

Понять, как женщина может настолько сбить мужчину с толку, Джексон никак не мог. Если бы на месте полковника был другой человек, то сержант решил бы, что тот сошел с ума. Но его командир был настолько бесстрашен и хладнокровен, когда водил солдат в сражение, и такое простое объяснение не устраивало Джексона. Именно командиру, тогда еще бывшему майору, сержант был обязан жизнью — он вытащил его, тяжело раненного, с поля боя. На фронте Эмиль Шэффер стал живой легендой. Рассказы о его мужестве и стойкости были нисколько не преувеличены.

Сержант, бесконечно ему преданный, сам неоднократно был свидетелем, как полковник выполнял самые опасные задания, мгновенно принимая решения, позволявшие им всем остаться живыми и невредимыми.

Эмиль Шэффер прошел невредимым через все кровопролитные сражения, особенно у Вилдернесса, и только в последнем бою пролетевший мимо снаряд разорвался рядом, поразив крупной шрапнелью всю левую половину его тела.

За мужество в боях ему после ранения было присвоено звание полковника. И только Джексон и лечащий врач знали, что это звание чуть не стоило Эмилю Шэфферу жизни. Врачи сделали все возможное, и во время операции удалили большую часть шрапнели, зашили крупные раны. После операции командир долго приходил в себя и постоянно бредил.

Джексон, находившийся постоянно рядом, сложив отрывки бессвязных речей командира, понял, наконец, почему тот искал смерти. Полковник безумно любил свою неверную жену! Не простив ей измену, он стал искать смерти.

Джексон привез домой невероятно изменившегося человека. Того красивого и сильного мужчины больше не существовало. Тяжелое ранение несказанно изменило Эмиля Шэффера. Его левая рука безжизненно висела, а левая нога волочилась по земле, совершенно утратив подвижность. Передвигаться Эмиль мог только с помощью костылей, превозмогая острую боль. Но больше всего пострадало его красивое лицо. Длинный рваный шрам протянулся через левую щеку и стянул всю кожу от левого виска до уголков рта. В результате на искривленном лице Эмиля губы сложились в злобно-язвительную улыбку.

Еще большие изменения произошли и в его психике. После ранения и операций, доктора, чтобы смягчить невыносимую боль, давали ему опиум.

Но, опасаясь привыкания, как только это стало возможным, отменили опасное лекарство. А боль все еще оставалась, и Эмиль, чтобы выдержать ее, стал пить. Именно в эти длинные ночи слово за словом рассказал Джексону о своей любви к Патриции, о ее красоте. Он рассказал о своей все погубившей ревности и о том, что она возненавидела его. За все время на фронте он не дождался от нее ни одного письма, более того, она ушла из дома его отца, забрав их маленького сына. Особенно мучительно было Эмилю рассказывать о последней встрече, когда он обвинил ее в измене, а она даже не пыталась этого опровергнуть.