Земля войны - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 84

Джамалудин очень пожалел, что не поймал девицу. Скорее всего, это был оборотень, нарочное порождение шайтана для искушения.

Сотовый, положенный возле автомата, зазвенел и забился в пыли. Номер на нем высветился тот же, который Джамалудин набирал десять минут назад. Аварец поднес телефон к уху.

– Салам, – раздался в телефоне мягкий мужской баритон, в котором почти не угадывалось вайнахского акцента, – звонил?

– Ты кто?

В трубке помолчали секунду.

– Меня звали Ваха. Теперь меня зовут Расул.

– Да, я тебе звонил, – сказал аварец, – меня зовут Джамалудин. Еще меня зовут Абхаз.

– Заходи во двор, – сказал Ваха, – есть разговор. Только без глупостей.

У трубки Вахи был хороший микрофон: пока он говорил, Джамалудину было слышно, как рядом, захлебываясь, ревет грудничок.

Было девять часов пять минут, когда Джамалудин Кемиров, без оружия и с телефоном в руке, подошел к зданию роддома и был впущен внутрь.

Прямо в коридоре стоял Ваха Арсаев, а за ним – Асхаб и Рыжий Мага.

На душе у Вахи было так, как будто ее облили соляной кислотой, но он не подавал даже вида. План захвата авиабазы провалился, и второй план, запасной, провалился тоже. Запасной план заключался в том, чтобы захватить какое-нибудь общественное место (Асхаб сам предложил горбольницу номер один) – и потребовать в обмен на заложников коридор в Чечню для пленных с базы.

Но вместо больницы они в суматохе забежали в роддом, и Ваха понимал, что его план рухнул. Помимо всего прочего, роддом окружили местные. Те из них, кто кого-то слушался, слушался только Джамалудина Кемирова, а Кемиров никак не мог обменять женщин в роддоме на пленников с русской базы. Арсаев понимал, что его шансы договориться с Кемировым гораздо выше, чем его шансы договориться с федералами, и он хотел убраться из Аварии как можно скорее.

Кроме этого, была еще такая деликатная вещь. Бештой был смешанным городом. В нем жили и аварцы, и чеченцы, и кумыки, и греки, но не меньше трети населения до сих пор составляли русские. Это само собой означало, что если бы Арсаев захватил больницу, то треть, и даже больше, ее пациентов была бы русская, потому что большинство русского населения были пенсионеры, которые мало ездили и много болели.

Но Арсаев захватил роддом. Мусульманские женщины рожали чаще, и вдобавок русские молодые бабы стремились уехать из Бештоя прежде всех. В роддоме было едва пять процентов русских рожениц. Чеченок оказалось в пять раз больше. Если бы этот роддом был в Москве, Ваха еще мог бы торговаться. Но он был в Бештое, и торговаться было нечем. Можно было только блефовать.

– Пошли, – сказал Ваха.

Они спустились в подвал, и Джамалудин увидел четыре красных газовых баллона, стоящих рядком у стены. К двум баллонам, возле самого вентиля, были прилеплены шматки пластита, и прямо в пластит были воткнуты электродетонаторы. Провода от детонаторов исчезали в вентиляционном отверстии. Оба взрывных устройства работали по проводам и, по-видимому, никак не были связаны между собой. Скорее всего, их могли взорвать два разных человека. Никакого следа радиовзрывателей Джамалудин не заметил.

Джамалудин стоял и смотрел на баллоны безо всякого выражения. За плечом шевельнулся Ваха.

– Это несущая стена, – сказал Ваха, – если ее взорвать, остальное упадет само.

Джамалудин помолчал.

– Если Аллах велит, – сказал Ваха, – мы все умрем здесь. Но, клянусь всем, что мне дорого, мы не хотели того, что случилось. Я не собирался воевать с тобой, я воевал с федералами. Помоги нам убраться отсюда, и ни один волос не упадет с головы заложников.

– Хорошо, – сказал Джамалудин, – вот мои условия. Во-первых, ты выпустишь всех женщин и всех детей. Ты сделаешь это сейчас, немедленно. Когда женщины и дети уедут, я подгоню сюда автобусы, и мы сядем в них вместе. Твои люди и мои люди. Я и мои люди будем без оружия. Мы доедем вместе до границы с Чечней, и там ты пойдешь своей дорогой, а я – своей.

Арсаев молчал несколько секунд. Он понимал, что решать надо быстро, иначе за всех будут решать федералы. Кроме того, он вовсе не собирался брать в заложники детей, которым три часа от роду, и женщин, которые собирались рожать. Если бы женщины были неверными, еще куда ни шло. Но большинство этих рожениц были правоверными мусульманками, и Арсаев не был уверен, что Аллах хорошо отнесется к его поступку.

– Хорошо, – сказал Арсаев, – но я выпущу женщин и детей только тогда, когда увижу автобусы. Сначала автобусы заедут во двор. Потом их проверят мои бойцы. Потом в них сядут твои люди. Потом я выпущу женщин и детей, и мы поедем.

– Сколько сейчас новорожденных в роддоме? – спросил Джамалудин.

– Шестьдесят восемь. И я не отдам тебе ни одного сосунка, пока не увижу автобусы.

– Все будет готово через два часа, – сказал Джамалудин.

На выходе из сквера Джамалудина ждали Хаген, Шапи, и полковник Аргунов. Они зашли в эвакуированное здание больницы, Джамалудин расстелил на подоконнике карту района и сказал:

– Мы подгоним ко входу два «Икаруса». Ваха проверит автобусы, а потом я зайду туда, и со мной еще двадцать человек. Потом Ваха выпустит женщин и детей, а мы поедем вместе с ним в Чечню.

– Я с тобой, – сказал Хаген.

– Нет, – ответил Джамалудин, – ты уедешь сейчас и будешь ждать нас вот здесь, перед Мескен-Юртом, за тем самым камнем, у которого в прошлом году разбился Ислам. Когда автобусы поравняются с камнем, ты уничтожишь их.

Даже Аргунов был поражен.

– Но… – сказал он.

Джамалудин повернулся к нему, и полковник увидел, что аварец так разъярен, что еле сдерживает себя.

– Никаких «но», – отрезал Джамалудин, – эти люди захватили наших женщин и детей. Если хоть один из них останется в живых, никто из нас не может называться мужчиной. Если Аллах захочет, кто-нибудь из тех, кто поедет с Вахой, уцелеет.

Аргунов сильно сомневался в том, что Аллах сможет рассортировать пассажиров автобуса, в который всадили «шмель». Он уехал с Хагеном через пятнадцать минут. С собой они взяли пять лучших людей Джамалудина и пятнадцать отборных бойцов «Альфы».

После того, как Джамалудин ушел, Ваха Арсаев снова спустился в подвал. Он тщательно осмотрел взрывное устройство, пошел уже было к двери, но потом вернулся и стал обнюхивать баллоны снова.

Его сильно встревожила встреча с Джамалудином. У аварца не было никакой возможности помешать Вахе, но тот все больше испытывал дикий, почти иррациональный страх перед всем, во что он вляпался. И страх этот требовал каких-то действий. Ваха уже жалел, что показал аварцу схему минирования здания. В конце концов Ваха вызвал к себе двоих оставшихся взрывников: Рустама и Ису.

– Оттащи крайний баллон в палату и заминируй его отдельно, – приказал Ваха Исе, ткнув пальцем вертикально вверх.

Приказ был не очень логичным, но с Вахой никто не решился спорить. Ваха совершил в тот день много ошибок. Как сочли впоследствии – эта была самая роковая.

Новый звонок Вахи раздался через двадцать минут.

– Где твои автобусы? – спросил Арсаев.

– Они будут через полтора часа.

Автобусы могли быть готовы раньше. Но Джамалудин хотел дать время «Альфе» обустроить все как следует.

– Хорошо, – сказал Арсаев, – во всем этом здании нет ни куска хлеба. Бабы орут как оглашенные. Можешь принести им еду.

Чеченец говорил совершенную правду: у роддома и горбольницы была общая кухня, и она была не в роддоме.

– В обмен я хочу десять детей, – ответил Джамалудин.

Арсаев даже задохнулся от возмущения.

– Послушай, – сказал он, – это я делаю тебе одолжение. Как это за еду я еще должен отдавать детей? Это не мои дети, это твои дети!

– Каждый ребенок – дитя Аллаха, – возразил Джамалудин, – не знаю, как твой дед, а мой дед всегда вставал, когда в комнату входил ребенок. А он двадцать лет провел в лагерях и зарезал там двадать семь человек. Пусть только волос упадет с головы этих детей, и ты узнаешь, чьи они дети.