Разбор полетов - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 71

И Сазана с Калининым с прямо-таки фантастической скоростью выпроводили в коридор. Спустя мгновение за ними выбежал круглоглазый референт — вынес подписанные секретаршей пропуска.

— Как ты на него вышел? — вполголоса спросил Сазан, пока они шли бесконечными коридорами.

— Ты не поверишь — но у меня была жена, а он ей какой-то родственник.

— А что с женой?

— Развелся. Четыре года назад.

— Если жена была на него похожа, понимаю, почему ты развелся, — согласился Сазан. — Не человек, а лягушка.

У него было странное ощущение, что он только что побывал в железных объятиях какой-то гигантской правительственной мельницы-крупорушки и каким-то чудом его, вместо того чтобы смолоть в муку для государственных нужд, пощадило и выплюнуло обратно.

За подъездом Белого дома сверкало небо в блестках облачков, и черная «Волга» неторопливо подкатилась к бровке. На горбатом мостике все так же изнывала от летней жары демонстрация. Кучка людей — не то депутатов, не то анпиловцев — что-то кричала пикетчикам в матюгальник, и те по знаку телеоператора громко стучали касками по асфальту.

— Извини за истерику, — сказал Сазан, когда «Волга» обогнула мостик и полетела к Краснопресненской.

— Ничего. Со всяким бывает.

— Я твой должник, Владлен. Слушай, тут кабак классный справа, пошли оторвемся! Ребята подлетят, расплатятся!

— Ты слышал, что тебе сказали? Сиди на даче и не высовывайся, и никаких кабаков!

Сидеть на даче, впрочем, пришлось недолго. Буквально на четвертый день телевизор донес до Нестеренко известие о переменах в высшем слое военно-авиационного руководства и скоропостижной отставке двух замов маршала авиации. Затем внезапно было объявлено о скором пятипроцентном сокращении армии. Оппозиция, конечно, начала очень громко кричать о неминуемой гибели отечества, но высшие армейские чины, против ожидания, ничего плохого о правительстве не сказали.

Нестеренко внимательно смотрел и слушал, и в течение недели он узнал об уходе в отставку десяти полковников и генералов, начальников аэродромов и округов в Сибири и на Дальнем Востоке.

За все это время Нестеренко не раз подмывало послать человека в Краснодарский край и объяснить гостеприимному хозяину причерноморской усадьбы, кто именно заказал Кобу и по чьей милости фасад его прелестной виллы непоправимо испорчен бетонными надолбами. Но в конце концов Нестеренко рассудил, что человека послать никогда не поздно, а вот если полковников, которые сейчас уходят в отставку, начнут отстреливать по всей Руси великой, то высшее военное руководство воспримет это как нарушение великого водяного перемирия и не согласится с пятипроцентным сокращением вооруженных сил. И виновником нарушения — пускай невольным и косвенным — посчитает недавнего собеседника Сазана из Белого дома.

Какие меры может предпринять собеседник по этому поводу. Сазану даже не хотелось думать. У него было твердое ощущение, что этого человека в глаза можно обозвать «козлом», «петухом» или иным, совершенно невозможным прозвищем, за которое Нестеренко пристрелил бы обидчика на месте, — и получить в ответ лишь стеклянный взгляд лягушечьих глаз. Но вот за такие абстрактные вещи, как сокращение бюджетного дефицита или иные, далекие от большинства россиян заботы, этот человек порвет собеседнику вафельник и вобьет осиновый кол в сердце, а потом аккуратно вытрет руки и пойдет сочинять очередную бумагу.

Словом, Нестеренко не послал никого в Краснодар и не позвонил Лешему, нарушив тем самым целую кучу воровских законов, а к концу недели сел в длинный коробчатый «мицубиси-паджеро» и поехал в Рыкове.

Было уже десять часов вечера, и верхние окна в особняке Ивкиных светились нежным розовым светом. Сазан позвонил в калитку.

— Кто там?

— Нестеренко.

Калитку открыл Вершок — заплывший жиром качок из бывшей бригады Шила, а ныне его собственный кнехт.

Нестеренко поднялся по лестнице на второй этаж и вошел в гостиную. За столом, уставленным разнообразной и добротной снедью, сидела вся семья. Супруга Ивкина, в кокетливом фартучке, повязанном вокруг необъятной талии, торжественно поспешала из кухни с забытой масленкой.

— Ax! — сказала она при виде Сазана. Масленка выпала из ее рук и разбилась. Сазан прислонился к дверному косяку и молча глядел на суету, завязавшуюся вокруг масленки. Виталий Ивкин поднял на него глаза, потом опустил, потом опять поднял.

— Нам звонил полковник Калинин, — сказал Ивкин. — Извините, Валерий Игоревич. Я действительно не знаю, что и думать. И Миша тоже должен извиниться.

Мальчик исподлобья глянул на Нестеренко.

— У папы больное сердце, — сказал он, — я потом его час отпаивал нитроглицерином. Вы могли бы предупредить.

— Прости, Миша, — усмехнулся Нестеренко, — мне как-то не хотелось ставить свою жизнь в зависимости от актерских задатков твоего отца.

— Мне сказали, что Кагасов арестован, — проговорил Ивкин.

— Его уже выпустили. Под подписку о невыезде.

— Но за что его арестовали? Нестеренко усмехнулся.

— В этом деле, Виталий Моисеевич, никого не посадят. Но я точно знаю пару-тройку козлов, которых грохнут. У нас свои счеты, в этой истории замочили не одного Шило. За такие вещи полагается платить с процентами.

Ивкин искоса глянул на своего молодого гостя и предпочел не переспрашивать.

Спустя две недели полковник Калинин позвонил Нестеренко по сотовому. Он сказал, что в ресторане «Великий Новгород» для него заказан столик и что он очень был бы признателен Валерию, если бы тот подъехал в ресторан к семи.

«Великий Новгород» обретался неподалеку от Белого дома и еще недавно принадлежал неким немецким инвесторам, вложившим деньги в этот ресторан напополам с бандитами. Впоследствии немцы возымели какие-то непонятные идеи насчет налогов: они вздумали уплачивать их целиком, и бандиты, возмутившись, немцев из ресторана вышибли.

Нестеренко, разумеется, опоздал и приехал в ресторан на пятнадцать минут позже, но неназванного сотрапезника не обнаружил.

Вышколенный официант принес ему бутылку вина и горку салата, и Сазан принялся невозмутимо управляться с хрусткой зеленью.