Колдуны и министры - Латынина Юлия Леонидовна - Страница 91

Ах, если бы ночные приключения первого министра на этом кончились!

Но Киссур срубил мечом засохший пенек в саду, воткнул меч в ножны, перескочил через садовую стену и зашагал к своему дворцу. Улица была полна лунных теней и богов, прибитых над дверьми.

Киссур прошел два или три квартала, как вдруг насторожился и, подкравшись, выглянул из-за угла. За углом стояли двое с мечами, а третий, без меча и в кружевном кафтанчике, испуганно пятился от них. Пока он пятился, от стены отделилась тень и взмахнула прутом с веревкой, петлей и сачком на конце. Человек в кружевном кафтанчике поймался в сачок.

– Эй, – громко объявил Киссур, – рыбак, ты удишь рыбку в неположенном месте!

С этими словами Киссур вытащил меч и бросился навстречу ночным рыбакам. И этот бой Киссура не стоит того, чтобы о нем долго рассказывать, потому что дело очень скоро кончилось тем, что одному человеку Киссур перерубил меч у рукояти вместе с пальцами, а другой кувыркнулся в канал и там утоп. А третий утек.

Киссур снял с головы пострадавшего сачок с петлей и увидел, что это был довольно молодой чиновник, с приятным круглым лицом, бровями, изогутыми наподобие листа антурии, и большими перепуганными глазами.

– Ах, – проговорил чиновник, плача, – спасибо вам, сударь, а то я был бы уже не жив.

– Пустяки, – отозвался Киссур, – терпеть не могу, когда убивают невинных.

После этого они направились в ночной кабачок и спросили там закуску и вино. В кабачке у входа висело зеркало. Киссур глянул в него и с сожалением убедился, что, действительно, кафтан его безобразно искромсан, и вдобавок, пока он скакал по крышам, на него налипли все семь разновидностей сора, и даже, кажется, две разновидности нечистот. Киссур сел за стол, нащупал шнурок на шее, и молвил с досадой:

– Ба, сударь! У меня украли кошелек! Это жаль, ибо я чертовски голоден.

Изящный чиновник, – из ведомства обрядов и церемоний, судя по платью, – оглядел Киссура и участливо спросил:

– Много ли было в кошельке?

– Не знаю, не больше двух тысяч.

Чиновник еще раз посмотрел на Киссура, изумляясь пьяному хвастовству простолюдина, и подумал: «Глупец! Этот варвар обрезал и заложил в ссудной лавке кружева с последнего кафтана: откуда у него быть хоть сотне грошей? А все-таки он хороший человек». Улыбнулся и сказал:

– Друг мой! Я почту за честь пригласить вас к трапезе.

По приказу чиновника принесли гречневую лапшу с подливой и ломтиками баранины.

– Эге, да я гляжу, вы мастер есть, – промолвил с улыбкой спасенный чиновник, когда Киссур, крякнув, в один миг опростал чашку, – не угодно ли еще чашечку?

– Пожалуй, – отозвался Киссур.

Киссур сьел еще чашку, и еще, а над четвертой задумался. Служаночка перемигнулась с молодым чиновником и шепнула ему: «Бедняжка, наверное, три дня не кушал! А ведь если его вымыть да приодеть – будет ничего».

Потом стали пить вино.

– Клянусь божьим зобом, – сказал Киссур, – вы не пожалеете об этом ужине!

Они разговорились, как друзья, и чиновник много рассказал о себе. Он сказал, что его зовут Иния, и что он служит в ведомстве обрядов и церемоний. Но чем гуще становилась ночь, тем печальней становился Иния. Киссур заметил и спросил его:

– Что вас тревожит? Могу ли я вам помочь?

– Ах, – вздохнул Иния, – сегодня ночью у меня свидание с одной достойной дамой: идти мне или нет? Я подозреваю, что это мой несчастливый соперник нанял тех головорезов, от которых я спасся лишь благодаря вам.

Киссур улыбнулся и сказал:

– Сударь! Я с великим удовольствием буду сопровождать вас. И если эта дама так хороша и знатна, как можно думать, глядя на вас, то верно уж у нее найдется служанка для меня.

Так-то чиновник по имени Иния и Киссур выбрались из кабачка и пошли темными улицами и ступеньками. Через полчаса они подошли к белой стене, чиновник свистнул, и Киссур увидел, как сверху спускается круглая корзина для арбузов. В этот миг луна выползла из-за тучки, верхушки деревьев и флигелей в саду вспыхнули призрачным дивным светом, и Киссур с изумлением сообразил, что это – его собственный дворец. «Ах, засранец, – подумал Киссур, – что он плел мне про знатную даму? Верно, он бегает к одной из служаночек Янни».

Иния уже собрался было садиться в корзину, как вдруг вдалеке послышался цокот копыт. Пустая корзина мгновенно взлетела вверх. Киссур с Инией бросились в придорожные кусты. Всадники подъехали и стали стучать в ворота: это были люди из военного лагеря.

– Ну, – огорчился Иния, – теперь будет суета до третьей стражи. Может быть, пойдем выпьем по чашечке вина?

На соседней улице они зашли в харчевню с двумя сплетенными тыквами на вывеске, и стали цедить через соломинку подогретое вино.

– А я, – сказал Киссур, – узнал стену. Это дворец первого министра. Что же вы говорили о знатной даме? Стало быть, ваша возлюбленная – одна из служанок первой госпожи?

Иния подмигнул и ответил:

– Сказать по правде, дружище, меня пользует сама госпожа Янни.

Киссур не шелохнулся, а только вынул изо рта соломинку и спросил:

– Ба! Да это уж не господин ли первый министр велел задать вам трепку?

– Нет, – ответил Иния, – это один человек из тайного ведомства, который утолял ее в прошлом месяце.

– А гнева господина первого министра вы не боитесь? Говорят, он рубит глиняное чучело с одного удара.

– Так что ж? Я-то не чучело, а человек. Притом волноваться, согласитесь, следовало не мне, а тем, кто торил дорожку.

– А если первый министр об этом не знает?

– Помилуйте! Каждый лысый чиновник знает, а первый министр не знает! Да как же он может управлять государством, если не видит, какой карнавал у него под носом! С чего ему гневаться? Хороший человек, сам гуляет и жену пускает.

Тут Киссур подумал: «Может быть, этот человек пьян, или врет».

– А видали ль вы самого министра? – осведомился он.

– Один раз видал. Был как раз фейерверк у Чареники. Мы встретились в темной аллее. Госпожа Янни потупила глазки, а Киссур Белый Кречет поглядел на меня этаким тараканьим глазом, и говорит: «Ладно! Вот тебе письмо: по этому письму адресат привезет тебе ковры для госпожи Янни. Только учти, что официально я к этому письму не имею никакого отношения и тебя никогда не видел».

Киссур сидел совершенно невозмутимо и вновь потягивал через соломинку вино. Излишне говорить, что, кем бы ни был человек, встреченный в темной аллее Инией – это был не Киссур, а специальный ряженый.

– Стало быть, – спросил Киссур, улыбаясь, – получается так, что господин министра пользуется женой и ее любовниками, чтобы устраивать те дела, за которые простому человеку полагаются топор и веревка? И ни капли не ревнует?

– Думаю, что ревнует. А что ж ему делать? Если он поссорится с женою и с тестем, то недолго останется первым министром: Чареника быстро подыщет ему замену.

А Киссур все потягивал через соломинку вино.

– А может, и не ревнует, – задумался изящный чиновник Иния. – Ведь у них, по слухам, с государем, что называется – тесное общение. И в этой восставшей провинции на него многие обижались за грехи задним числом. Чего же ему ревновать женщину?

– Ну что, – сказал Киссур, поднимаясь, – пожалуй, там твоя корзина опять тебя ждет.

В час, когда открываются храмы и лавки, насмерть перепуганный сотник из городской стражи прискакал во дворец первого министра и застал его у ворот: тот о чем-то вполголоса говорил со своим командиром, Ханадаром Сушеным Фиником, а слуги расседлывали их коней.

Чиновник повалился на колени и, делая большие глаза, запричитал, что городские шайки распустились, кажется, опять, потому что на рыночной площади перед самым дворцом Чареники валяются два голых мертвеца, мужеска и женска пола, и с мужчиной обошлись совсем по-скотски; и как они там очутились, стража не знает, хотя смотрела во все глаза; и трупы еще не опознали, и куда их деть?