Необыкновенный консилиум - Шингарев Геннадий - Страница 35

шее государство, успевшее к этому времени подмять под себя чуть ли не всю Европу. Сожрав Европу, фашистский зверь ринулся на нас.

Война началась на рассвете, накануне самого длинного дня в году. Почти в тот же день 129 лет назад в Россию вторглась армия Наполеона.

Нашествие Наполеона не могло даже отдалённо сравниться с этой войной! Да и вообще никогда в мире не происходило ничего подобного. На гигантском пространстве между Баренцевым, Балтийским и Чёрным морями на нас двинулось 190 вооружённых до зубов дивизий. Их сопровождали 3700 танков и около пяти тысяч боевых самолётов.

А главное, государство, которое напало на нас, не имело ничего общего ни с одной страной, с какой когда-либо нам приходилось воевать. Это было фашистское государство, для которого не существовало понятий чести и человечности, оно не желало знать никаких правил ведения войны и никаких конвенций не признавало.

Прошли времена, когда полководец мог приказать своим войскам остановить огонь, чтобы дать время неприятельским санитарам подобрать раненых. Теперь в санитара целился фашистский снайпер. Лётчик норовил сбросить фугасную бомбу на госпиталь. Красные кресты на крышах санитарных вагонов пришлось замазать зелёной краской: они служили мишенями…

В этой великой войне медицина не только перевязывала раны бойцам, не только лечила и возвращала к жизни. Медицина дралась. В этой войне окончательно стало ясным то, чего не все могли понять раньше, чего не понимал и основатель Красного Креста Дюнан: что медицинская служба — это боевой род войск. В битве с фашизмом медицина сражалась вместе со своим народом, и, если бы я захотел рассказать обо всём удивительном и прекрасном, что совершили на фронтах военные медики за четыре года Отечественной войны, мне не хватило бы и двадцати таких книг, как эта.

Я расскажу только о двух врачах.

Один из них очень известен: это был крупнейший военный врач нашей страны. Не было ни одного человека в годы

войны, который бы о нём не слышал. О другом не знал никто; даже имя его не сохранилось. А в Москве, у Кремлёвской стены, горит Вечный огонь перед памятником Неизвестному солдату. Пожалуй, стоило бы воздвигнуть памятник и Неизвестному доктору. Начну с него.

Глава 48 ДИАГНОЗ — ОЖОГ ЛИЦА

Это произошло на Украине, в тылу врага. В одной захолустной больнице, в пяти километрах от железнодорожного полустанка, жил старый врач.

Как-то раз к нему постучались. Было раннее утро. Он оделся, вышел на крыльцо и видит: перед ним Стоит человек, а поодаль, в лопухах возле сарая, лежит ещё один, в окровавленной одежде.

Вдвоём они внесли раненого в перевязочную. Доктор велел снять с него сапоги, а сам, взяв ножницы, стал разрезать брюки, на которых бурыми пятнами выступила кровь. Он спросил: что случилось?

Незнакомец, тот, который принёс раненого, стал объяснять, что это его товарищ. Собирались на охоту, чистили ружья. Ну, и…

— Ну и что? — проворчал врач. — Ружьё выстрелило? Не валяйте дурака, — сказал он. — Я же вижу: это автоматная очередь.

Тот пожал плечами. Доктор сказал:

— Мойте руки. Будете помогать.

Он расстелил чистую пелёнку на маленьком столике, приготовил инструменты, шёлк. Помощнику велел достать из шкафа наркозную маску и склянку с эфиром.

В эту минуту отворилась дверь, и в комнату заглянула

заспанная фельдшерица. Доктор замахал на неё руками. Дверь закрылась.

Пока он, засучив рукава, полоскал руки в аммиачном растворе, помощник, стараясь не выронить холодную оранжевую склянку, накапывал из неё пахучую жидкость.

— Лей, лей, не бойся, — говорил доктор.

Раненый захрипел; помощник изо всех сил удерживал его. Когда раненый успокоился, врач подошёл к операционному столу.

Где-то близко прогромыхала телега; в окнах сверкала заря. Врач вынул щипчиками кусочки раздробленной кости. Обстриг ножницами размозжённую мякоть, потом не спеша начал зашивать рану. Человек, помогавший ему, стоял возле него как на иголках. Покончив с одной ногой, доктор принялся за другую. Наконец обе голени были забинтованы и уложены в лубки. Раненый всё ещё спал. Помощник нетерпеливо переминался у изголовья: ему давно уже было пора уходить. Его могли увидеть. Но доктор достал из шкафа новую охапку бинтов. Это ещё зачем? Не говоря ни слова, старик начал бинтовать раненому голову. А на голове не было ни единой царапинки.

И вдруг помощник догадался. Догадался и бросился помогать. Вдвоём они быстро обмотали бинтами голову и лицо, так что остались лишь узкие щёлочки для глаз. И теперь никто не мог бы узнать в раненом того человека с простреленными ногами, которого рано утром принёс на себе его товарищ и положил на траву перед докторским крыльцом.

Помощник исчез. Доктор взял чистый бланк истории болезни и записал диагноз:

«Ожог лица и головы. Переломы голеней…»

Солнце стояло уже высоко; больной лежал под одеялом в больничной палате, похожий на страшную белую куклу, а из амбулатории слышался сдержанный говор, плач детей, кашель стариков. Доктора ждали пациенты. Он отправился на приём.

В кабинете сидела фельдшерица. Она сообщила новость.

Ночью на железной дороге произошло крушение. Из Германии шёл состав. Недалеко от полустанка, в том месте,

где путь шёл под уклон, паровоз на всём ходу сошёл с рельсов. На него полезли платформы с танками, цистерны. Вспыхнуло пламя. Из задних уцелевших вагонов выскочили немецкие солдаты, беспорядочно стреляя из автоматов. Потом оказалось, что путь в этом месте был разрушен. Кто-то развинтил рельсы и раздвинул их ломом.

Рассказывая об этом, фельдшерица не сводила глаз с доктора. Доктор сидел за столом и протирал очки. Потом он сказал: «Приглашайте». Фельдшерица встала и открыла дверь. Вошла баба с ребёнком. Приём начался.

Так прошло несколько дней. О раненом никто не спрашивал. И всё было спокойно, как вдруг на четвёртый день в больницу пожаловал офицер из местного отделения гестапо. Доктор не знал, кто мог сообщить в полицию, но подозревал, что это сделала фельдшерица. Гость прошёлся по палатам, потом спросил: что это за человек лежит с забинтованной головой?

Врач закашлялся, снял очки и, наконец, ответил, что это раненый, которого привезли с железной дороги. Ехал на работу в Германию добровольцем. Тяжёлый ожог лица и, кроме того, раздроблены ноги. Доктор показал историю болезни.

— Вот как? — поднял бровь офицер. — Так, значит, поезд шёл в Германию? А мне говорили — из Германии.

— А это было в другом месте, — сказал врач. И он назвал станцию, находившуюся в двадцати километрах от больницы.

Немец посидел, побарабанил пальцами по столу, потом удалился. А доктор заперся у себя дома и начал писать. Несколько вечеров подряд он просидел перед керосиновой лампой, лист за листом исписывая историю болезни. Он описывал грозные симптомы, придумывал осложнения. Вычерчивал график температуры — температура поднималась всё выше и выше. Пульс становился всё хуже. Когда миновало семь дней, доктор написал: