Серебряный лебедь - Лампитт Дина - Страница 69

— Будет тебе, Гарнет. Ты же знаешь о своей наследственности. Это передалось твоим детям. И если их предчувствие так сильно, ты должен отпустить их. Ведь кузина Мелиор Мэри была подругой моей матери, Тэмсин, когда они вместе похищали королеву Клементину. Мне даже рассказывали, что она протянула руку и поприветствовала меня, когда я еще толкалась в утробе матери.

Все смотрели на него, и он даже растерялся.

— Ну что ж, хорошо, хотя я все равно считаю эту затею весьма глупой. Бриг и мои внуки останутся здесь, а вы можете ехать. Вы найдете ее в огромном замке недалеко от Гилфорда. Замок называется Саттон, как и все поместье.

— Мы знаем, — ответила Пернел.

Они уехали из Испании, но сначала отправились в Лондон по поручению Гарнета, который унаследовал от Джозефа серебряный рудник, а потом долго бродили под чистым и теплым июньским дождем и разглядывали улицы, названные именем Мелиор Мэри Уэстон.

— Когда-то она обладала всем этим, — заметил Джекоб.

— Да. Кузина Мелиор Мэри была первой красавицей Лондона и активно занималась продажей и покупкой недвижимости.

— А что же помешало ей продолжать в том же духе?

— Она неразумно влюбилась. Но кто не совершает таких ошибок? Просто проклятие, лежащее на ее доме, сыграло свою роль, и о ней все забыли.

— Однако улица Мелиор останется здесь даже после ее смерти еще на долгое время и будет постоянно напоминать о ней, — сказала Пернел.

Но братья-близнецы промолчали. Пора было отправляться в пригород. Время начинало бежать в стремительном темпе.

Каждый новый день в жизни Мелиор Мэри начинался одинаково: она вставала, одевалась и завтракала в полном одиночестве; а потом гуляла в саду, молилась, долгими часами простаивала у окна часовни, которая когда-то была Длинной Галереей, хотя уже не помнила, кого высматривает вдалеке. Но, несмотря на это, она все равно проводила время именно так — вглядываясь в сумерки за окном, ожидая чего-то.

Но этой ночью она, почувствовав неимоверную слабость и с трудом передвигаясь по дому, увидела, что по парку действительно кто-то скачет. Пробираясь между деревьями, к замку Саттон приближались всадники. Фиалковые глаза Мелиор Мэри стали еще напряженнее вглядываться туда, где мелькали коричневые бархатные костюмы для верховой езды. К ней ехали двое мужчин и женщина.

Несчастное усталое сердце забилось быстрее. Ее молитвы услышаны! За те пять лет, которые прошли с тех пор, как к ней приезжала Анна Сьюарт, никто ни разу не навещал ее, но сейчас она ясно слышала, что по двору застучали лошадиные копыта. Гости пробрались сквозь отвалившиеся доски, которыми был заколочен Гейт-Хаус, и уже стояли у Центрального Входа. Где-то в глубине полумертвого дома прозвенел колокольчик.

В доме не было слуг, чтобы открыть дверь. Узкоглазый Том умер от ангины, а Бриджет Клоппер — просто от старости. Все это так удручающе подействовало на сына Клоппер Сэма, что он завернул в платок скудные остатки сыра и ушел прочь из этого дома. Только жена одного фермера приходила к Мелиор Мэри, чтобы приготовить для нее что-нибудь съестное, но, сделав свое дело, спешила обратно в уют и чистоту собственной кухни.

Но все-таки, несмотря на то что дверь открыть было некому, к несказанному удивлению Мелиор Мэри, дверь Центрального Входа распахнулась, и Большая Зала заполнилась звуками шагов. Она прислонилась спиной к алтарю, опасаясь пришедших.

Послышался женский голос:

— Где вы, кузина Мелиор Мэри? Мы дети Гарнета Гейджа. Вы помните Гарнета?

Необъяснимый ужас охватил ее, и она прокричала в ответ:

— Нет! Я не знаю его. Убирайтесь!

Но было уже слишком поздно. На верхней ступеньке того, что когда-то называлось Главной Лестницей, стояли три человека. Когда они подошли ближе, даже в тени закрывающего окна плюща Мелиор Мэри разглядела под дорожной шляпкой гостьи знакомые кудри и улыбающиеся глаза цвета прозрачной воды.

— Сибелла? — неуверенно спросила она. — Сибелла, это ты?

Но женщина подошла ближе и оказалась черноволосой. Мелиор Мэри перевела взгляд на двоих мужчин, очень похожих друг на друга, — на нее смотрели две пары обрамленных черными ресницами глаз, которые светились синевой полевых гиацинтов. И она заплакала — горько и безутешно, как плачут только старики. Растрепанные волосы лезли ей в рот, когда она пыталась закрыть ладонями свои впалые щеки и морщинистый лоб.

— Не надо плакать, — сказала женщина. — Пойдемте, Мелиор Мэри, возьмите меня за руку.

Один из мужчин поцеловал распятие на алтаре, шепча неслышную молитву, а другой произнес:

— Великий Боже, не дай нашей кузине умереть в печали. Позволь магии семьи Фитсховардов бросить вызов древней и могущественной силе.

За этими словами последовала внезапная тишина, нарушаемая только всхлипываниями Мелиор Мэри, а затем снизу, из Большой Залы, послышался одинокий голос скрипки. Длинная Галерея вдруг осветилась сотнями свечей, и Мелиор Мэри посмотрела на своих кузенов с нескрываемым удивлением. Перед ней, дрожащей, едва державшейся на ногах, заплясал шут. Сгнившая часовня исчезла, и все вокруг заполнили сладостные и печальные звуки скрипки.

Она взглянула в огромное зеркало, освещенное множеством свечей, и поняла, что ее представление о себе было очень ошибочным — она совсем не постарела. На нее снова смотрела красавица, некогда покорившая всех. Серебристые волосы были заколоты наверху и увенчаны длинными перьями, глаза светились, как только что распустившиеся фиалки, а платье сверкало тысячами бриллиантов. На шее же и на пальцах всеми цветами радуги переливались фамильные драгоценности Уэстонов.

Шут преклонил колено и поцеловал носок ее туфельки.

— Кто ты? — спросила она.

— Джиле, моя госпожа. Я видел вас сотни раз, но вы никогда не были столь красивы, как сегодня. Хотите, я сыграю вам на лютне?

— Да, да! — воскликнула Мелиор Мэри, захлопав в ладоши. — Я спущусь вниз между этими мальчиками-близнецами, а ты пойдешь позади нас.

Они начали спускаться по ступеням, и, миновав первый пролет лестницы, Мелиор Мэри увидела такую картину: в камине Большой Залы горел огонь, перед которым нежились в тепле два мастифа Джона Уэстона, совершенно не удостаивая вниманием людей, ходивших и разговаривавших рядом с ними. Рабочий люд и аристократы оживленно беседовали, невзирая на происхождение собеседника: ее толстый кузен Уильям болтал с какой-то молоденькой фермершей, а ее родители — Джон и Елизавета — вели беседу с Томом, который по-прежнему смотрел на них, сощурив глаза.

— А я думала, что все они умерли, — сказала она Джекобу, опираясь на его левую руку, в то время как с другой стороны ее поддерживала правая рука Джеймса.

— Жизнь и смерть — то же самое, что прошлое и будущее, — ответил он. — Между ними есть очень тонкая, как паутина, преграда, и сегодня вы можете посмотреть сквозь эту паутину.

— А что это за человек в таком древнем наряде? Вот тот, с широко открытыми глазами?

Джеймс засмеялся:

— Ваш предок — Ричард Уэстон. Взгляните, а вон там, рядом со скрипачом, танцует его сын Фрэнсис.

Объяснять, что за девушка кружится в объятиях Фрэнсиса, не было нужды — когда с ее головы слетела накидка и из-под кружев показалась воздушная масса рыжих кудрей, Мелиор Мэри воскликнула:

— Это же Роуз!

— Да, все они здесь.

И это было правдой! Сюда пришли даже люди в одеждах давно прошедших времен. Человек, которого слуга назвал лордом Нортклиффом, бормотал себе под нос, что он плохо спит, старик по имени Гетти, холодно улыбающийся одной стороной рта, был окружен притворно услужливыми и льстивыми женщинами, какой-то герцог очень много и громко смеялся, были здесь и молодые люди в гусарской форме, а девушка с волосами цвета абрикоса и бесстыдными зелеными глазами присела перед Мелиор Мэри в реверансе и сказала: — Леди Горация Вальдгрейв к вашим услугам, мадам.

Она увидела старого скрипача, который когда-то играл у них на Рождество. Тогда она так и не потанцевала в объятиях Гиацинта. Этот же скрипач развлекал гостей на свадьбе Сибеллы — так, сидя на высоком стуле, он наскребал себе на жизнь. Его лицо было скрыто под черным капюшоном, но, должно быть, он даже из-под него увидел, что по лестнице спускается Мелиор Мэри, потому что прервал предыдущую мелодию и заиграл мотив «Сэр Роджер де Коверли». Все посмотрели наверх, туда, где она стояла, ахнули от восхищения и зааплодировали.