Приемыш черной Туанетты - Джемисон Сесилия Витс - Страница 29

Глава 31

Они подвигаются вперед

Наши юные путешественники недолго оставались в Вашингтоне. Пристрастие Лилибеля к сладостям, страсть к зрелищам очень скоро сделали их кошелек пустым. Денег от представлений с участием белых мышей не прибавлялось, хотя негритенок надеялся на это. Филипп побаивался, как бы клетка с мышами не навела на их след, и потому держал ее всегда в укрытии и редко показывал кому-нибудь юрких зверьков. Впредь он решил избегать больших городов — в них было слишком много соблазнов для Лилибеля, — а пробираться проселочными дорогами, мимо глухих деревень.

И вот они снова отправились в путь. Иногда ошибались в выборе дороги, но все же, хоть и медленно, двигались вперед, к своей цели. Им редко выпадала возможность ездить, больше приходилось идти пешком, но в пище и в крове им никогда не отказывали. В ведерке Лилибеля, выдержавшем все превратности путешествия, всегда лежало что-нибудь съестное, чтоб он мог подкрепиться. Когда хозяйка, к которой они обращались, давала им больше, чем они могли съесть в один присест, они прятали оставшееся про запас, до следующей остановки.

С продвижением на юг становилось все теплее, и они меньше страдали от холода. Еще в начале марта Лилибелю пришлось расстаться со своими башмаками, и это не особенно огорчило его, так как ноги настолько загрубели, что подошвы стали как воловья кожа. Филипп, еще недавно носивший мягкую обувь, а теперь лишившийся башмаков, невыносимо страдал от нарывов и ран, не заживавших от постоянной ходьбы по неровным поверхностям дорог. Временами он не мог сделать ни одного шага и садился на землю в полном отчаянии. Тогда Лилибель старался ободрить его, уверял, что уже видит дым из трубы или слышит шум поезда, — стало быть, недалеко селение или станция, где можно отдохнуть и подкрепиться. И Филипп, бледный, сжав губы, с усилием поднимался и шел дальше. Иногда же силы оставляли Филиппа, и Лилибель, бережно взвалив его себе на спину, нес эту ношу бодро и с легкостью, вызывавшей удивление.

Филипп был худ и не тяжел. Казалось, он таял с каждым днем и однажды с улыбкой заметил Лилибелю, что на нем ничего не осталось, кроме платья, которое тоже начинает таять: дыра здесь, трещина там, лоскут, оставленный на сучке, кусок, оторванный, когда лез через забор, — все это напоминало, что и его одежда будет скоро в таком же виде, как и наряд Лилибеля. Если бы мадам Эйнсворт могла взглянуть на Филиппа через шесть недель после начала путешествия, вид его вполне подтвердил бы, что он бродяга.

Меньше всех страдали от путешествия «дети» отца Жозефа. Кормили их хорошо, им было тепло, о них нежно заботились, а вдобавок они предпочитали странствовать на открытом воздухе и видеть светлое солнышко, чем находиться постоянно в запертой скучной комнате. Зверьки были веселы и очень охотно проделывали несложные трюки, чтобы в виде медяков увеличить капитал мальчиков, который Лилибель весело собирал в свою шапку. Чем дальше двигались они на юг, тем чаще устраивали представления, и их касса редко была пуста, но пристрастие Лилибеля к лакомствам и презрение ко всему полезному приводили к тому, что они часто нуждались в самом необходимом.

Тем не менее, перемежая смех слезами, они все же шли к своей цели. Нередко бывало, что им случалось то чересчур обильно наесться, то по нескольку дней недоедать, то они ночевали под открытым небом, то проводили ночь под чьим-нибудь гостеприимным кровом.

Однажды темнота застигла их в горах штата Тенесси. Был апрель, но в горах стоял резкий холод. Звезды ярко блестели, морозило, сухие ветки и листья шуршали и хрустели под ногами. Они шли по дороге, поднимавшейся круто вверх, и не знали, куда направляются, но они были уверены, что если держаться дороги, она приведет куда-нибудь. Наконец, когда дальше некуда было идти, они уселись в темноте, совершенно обессиленные, дрожа от холода и голода. К несчастью, на этот раз в ведерке Лилибеля было пусто.

Немного отдохнув, мальчики собрали листья и ветви под деревом и, поставив в середину клетку с «детьми», улеглись на ночлег. Только собрались уснуть, как услыхали в кустах чьи-то шаги, осторожно приближавшиеся к ним, и тихое мерное дыхание, — несомненно, какое-то живое существо очутилось рядом.

Лилибель в ужасе вскочил, и белки его глаз засверкали в темноте.

— Медведь! Это медведь! — закричал он, влезая на дерево. — Уходите скорее! Уходите! — кричал он Филиппу. — Лезьте скорее на дерево, не то он схватит вас и съест.

— Я не могу, невозможно влезть на дерево с «детьми». Но я не оставлю их, — решительно ответил Филипп.

— Это, наверное, медведь, я слыхал ворчание, — настаивал Лилибель.

— О, пустое! — произнес Филипп. — У меня есть спички, и я сейчас посмотрю, кто здесь.

В это мгновение вырисовался громадный темный силуэт, и над самой щекой Филиппа пронеслось теплое дыхание. Он зажег спичку и, выждав, пока она разгорится, радостно воскликнул:

— Это корова! Это только корова! Слезь — она не тронет тебя.

— Зажгите огонь, — сказал Лилибель, спускаясь медленнее, чем взбирался. — Когда будет светло, я подою ее. Я умею доить коров.

Но у Филиппа не было больше спичек, и они улеглись, решив ждать утра. Корова легла около них. Это соседство придало Филиппу мужество и спокойствие, и он скоро уснул бы, если бы Лилибель не начал стонать от холода.

— Я совсем замерз. Я, право, умираю.

— На, возьми мое пальто, — предложил Филипп. — Мне не очень холодно.

— Нет, я не хочу, мастер Филипп: вы больны, и вам тоже холодно. Я не возьму вашего пальто.

Вероятно, Лилибель смутно почувствовал сладость самопожертвования, потому что он перестал жаловаться, а зарылся поглубже в листья и скоро уснул крепким сном. Филипп осторожно снял с себя пальто — под ним была еще куртка — и накрыл негритенка, заботливо подоткнув пальто со всех сторон, затем улегся рядом, обнял руками клетку с «детьми» и забылся тревожным, лихорадочным сном.

Проснулся он на рассвете, окоченев от холода, ноги и руки невыносимо болели, голова кружилась, и с минуту он не в состоянии был подняться. Но, наконец, с громадными усилиями встал и стряхнул с себя слабость, начинавшую овладевать им.

Корова была еще рядом, и Лилибель надоил полное ведерко теплого молока, которое они выпили до капли.

Когда оба насытились, Лилибель взял еще одно полное ведерце про запас.

Свежее молоко подкрепило Филиппа, и он готов был продолжать путь в более веселом настроении, но, открыв клетку, увидел, что бедная Снежинка лежала окоченевшая, мертвая. Она всегда была нежнее других и, вопреки своему имени, не вынесла холода. Это была первая беда, случившаяся с «детьми», и Филипп горько оплакивал бедное крохотное создание. Он не мог решиться оставить ее и положил в карман своей куртки, надеясь, что тепло вернет животное к жизни. Тщательно укрыв остальных «детей», мальчуганы, грустные и подавленные, продолжали свой путь.

Глава 32

Душистая олива зацветет

Уже расцвели оливы и жасмин, когда наши путешественники добрались до цели. Два месяца провели они в тяжелом пути, и с каждым днем трудности и страдания, как казалось Филиппу, все увеличивались, сил у него становилось все меньше.

Лишения, голод и холод сделали свое дело, хрупкий мальчик так исхудал и побледнел, что каждый при виде его думал, что дни его сочтены. К концу пути он еле мог пройти несколько шагов без передышки, он жаловался на усталость и сонливость, аппетит же у него совсем пропал. Если бы не сердобольные крестьяне, иногда подвозившие их на своих телегах, и не добрые кондуктора товарных поездов, перевозившие их от одной станции до другой, Филипп свалился бы на дороге. Но несмотря на физическую слабость, душевная бодрость не покидала его, он был так же полон надежд, веры и радости, как и в начале пути. Иногда он шел с лихорадочной энергией.