Дом Дверей: Второй визит - Ламли Брайан - Страница 93

Конечно, в те времена — времена «Последнего танго» и «Глубокой глотки», отечественные фильмы и журналы с голяками, где женские тела показывались изнутри столь же часто, как и извне — это выглядело устаревшим.

Ха! В те времена! Но тут же 1970 год, и это — Берлин. Или, во всяком случае, нечто, чертовски на него похожее. Чертовски верно, он очень похож, так как был извлечен прямиком из его головы. Если он все-таки не напрочь выжил из ума! Оккупированный, разделенный, Берлин-аквариум, город, где невозможно уединиться, где так называемая «Kultur» и декаданс шли рука об руку. Или (в заведениях, вроде «Альт Дойчехаузе») с х... хреном под руку.

Выглядел Тарнболл непрезентабельно. Но это-то завсегдатаев «Альт Дойчехаузе» особо не взволнует. Сложенный приклад его пистолет-пулемета не очень-то выпирал из-под свободносшитой его камуфляжной куртки. Да и что, если бы и выпирал? Поскольку Тарнболл смахивал с виду на бродягу, то там, вероятно, бутылка.

А с другой стороны его уравновешивала клешня скорпиона, которую он тоже засунул в один из своих огромных внутренних карманов. В любом случае, никакого швейцара при входе в «Альт Дойчехаузе» не наблюдалось.

Внутри заведения все оказалось точь-в-точь таким, каким он помнил (что естественно), но Тарнболл все же. на миг остановился — миг, скорее нестареющего, всегда свежего удивления, чем настоящей ностальгии — глянуть на стены. Потому что выше доходящих до пояса деревянных панелей эти стены служили киноэкранами.

Выкрашенные в не совсем белый цвет, они мерцали, живя дергающейся жизнью, демонстрируя порнографические фильмы, проецируемые с противоположных сторон помещения. Но жужжание кинопроекторов терялось в гомоне посетителей, и лучи пробивались сквозь клубы сигаретного дыма. Иной раз кто-нибудь загораживал экран, пересекая, неуверенно пошатываясь, пивной зал, и титьки или иные части тел проплывали по его ничего не подозревающей спине или морде либо по обеим, если он стоял там, где лучи пересекались.

Тарнболл поднырнул под лучами, прошел к стойке и заказал «шультхайс» потной женщине, которая запросто могла быть переодетым в женское платье бывшим командиром танка... или, может, самим танком.

— Унд айн циммер? — спросил он, когда она доставала пенящуюся поллитровую кружку. — Ну, знаете, комната? Вас костет?

Она чуть склонила голову на бок и усмехнулась:

— Мит одер оне?

С или без. И она имела в виду отнюдь не ванную.

Спецагент пожал плечами, посмотрел на свое пиво:

— Нах фюнф одер сехс, — хмыкнул он, — эс махт нихт. — После пяти-шести кружек пива это не будет иметь ни малейшего значения.

— Ден тринкен зи драй! — рассмеялась она.

И Тарнболл тоже рассмеялся. Тогда ему следует выпить только три, посоветовала она ему. Да, неужели?

Но при виде пива у него уже слюнки потекли. Бочковое «шультхайс» — Боже правый!

Он протянул ей деньги, но она отказалась, мол, нет, первая бесплатно. И так как он казался таким милым парнем, то она даже принесет ему вторую кружку к его столику. Бесплатно, если он остается и покупает. Э-э, он ведь остается, не так ли? И будет платить?

В голове у спецагента тревожно зазвенела сигнализация, но он все равно кивнул. Да, он останется. Он вдруг начал понимать, почему вообще заявился сюда: его привел инстинкт. И ему требовалось лишь немного времени, чтобы все обдумать, подробно проанализировать.

— Ин ди экке, — указал он на столик в нише стены-перегородки с занавесом из унизанных бусами нитей, где парочка могла найти хотя бы небольшое уединение.

Но в подобном заведении парочка кого?

К его столику вели две покрытые ковром ступеньки, и он стоял за парой замызганных комнатных растений в ненадежно уравновешенных терракотовых кадках; с этого наблюдательного пункта ему открывался приличный обзор почти всего зала по его сторону изгибающейся дугой перегородки. Заняв свое место, сидя спиной к наружной стене, он обвел взглядом помещение. Правда разглядеть чего-либо не очень-то удавалось. В «Альт Дойчехаузе» всегда царил своего рода вечный мрак, даже среди бела дня.

Народу еще не набилось битком, и не набьется еще часов до десяти, а то и десяти тридцати. А потом он повалит сюда толпой, главным образом, неудачники. Что же касалось геев, то они направятся в «Сумеречный Драй унд Драйциг» неподалеку от Банхоффа, железнодорожного вокзала Шарлоттенбурга, откуда он только что и приехал. А «туристы», те, кто пришел сюда только ради пива, они скоро сцепят руки и будут раскачиваться направо-налево под мелодии одетого в ледерхозен[19], хлопающего по коленям ум-па-па, ум-па-па оркестра в «Хофбраухаузе» на Курфюрстендам.

Боже, как он любил этот город молодым солдатом! А теперь ему бы хотелось убраться отсюда куда подальше.

И в то же время у Джека Тарнболла зуд пробегал по каждому корню каждого волоса на голове, когда он смотрел на белую шапку пены на своем пиве. Когда спецагент поднял кружку, у него дрожала рука. А когда он прикоснулся к ней губами, то затрепетал уже всем телом. Дармовое пиво, здесь в Берлине. Да при том еще «шультхайс». И никакого Спенсера Джилла, способного остановить его, никакой Анжелы Денхольм, способной разозлиться на него, и никакой... никакой Миранды.

Личный ад Джека Тарнболла? Ладно, тогда кто же он тут? Падший ангел? В таком случае — и оставляя за скобками отсутствие Миранды — все могло обстоять лишь так, что он пал в обратную сторону, из ада в рай!

И снова он спросил себя: да ну? Но этим синтезированным кошмарам полагалось воздействовать совсем не так, не правда ли?

Он снова окинул взглядом помещение и прислушался. Тихие, журчащие голоса; звон бокалов, бутылок; грохот музыкального автомата, вероятно, наверху. Теневые фигуры, видимые сквозь клубы сигаретного дыма; пылание кончиков сигарет; лица в профиль, мерцающие под жужжание кинопроекторов. И черно-белые фильмы на стенах, искаженные тела, гротескные акты.

И запах пива и шнапса.

Тарнболл снова поднял кружку. Быть или не быть?

Ад или рай, или смесь того и другого?

Через несколько минут кельнерша — та, смахивающая на панцер[20] барменша, — подошла к нему со второй кружкой пива. И на этот раз:

— Эссен, — попросил он. — Хабен зи этвас? — Он шлепнул двадцатку на стол, накренился вперед и сжал ей бедро.

— Боквюрст? — она игриво шлепнула его по руке. — Одер шинкенбротхен?

— Сэндвич с ветчиной? Да! — одобрил спецагент. — И боквюрст? Хот-дог? Подойдет. С картофельным салатом — я хотел сказать, э-э, картоффельн залат?

Она кивнула и спросила:

— Унд сенф?

— С немецкой горчицей, — вздохнул Тарнболл. И причмокнул:

— Чертовски верно! — А затем, когда она повернулась и отошла от его столика, поднял свою вторую кружку...

Сит-ггуддн радовался от души. Еще со времени своего предыдущего пребывания здесь в качестве фонского наблюдателя, Сит кое-что понял в губительных пристрастиях человечества. А также кое-что в его вожделениях. В тот раз на Королевской Миле в Эдинбурге, в ту ночь под Новый год, он увидел, с какой лихорадочной быстротой поглощают они спиртное, а также увидел, что оно делало с мужчинами. И получил свидетельство из первых рук по части того, какими потаскушками оно могло сделать определенных женщин.

Конечно, все это было для него «чуждыми» понятиями, но фоны (а теперь ггуддны) хорошо разбирались в обычаях чуждых рас. Приходится разбираться в них, когда занимаешься таким делом, как колонизация. А что касается огромного компьютера, синтезатора, Дома Дверей, — то все это мероприятие вообще было бы невозможным, не умей он проникать в мысли, чувства и эмоции чуждых разумов и расшифровывать их. Но он умел, проникал, расшифровывал, и, благодаря прежним знаниям синтезатора и Сита, последний вполне понимал затруднительное положение Джека Тарнболла. Бурная радость Сита проистекала из того, что Тарнболл не устоял и попал в это затруднительное положение, поддался этому губительному пристрастию, и более того, что ему скоро придется поплатиться за это.