Индия. Записки белого человека - Володин Михаил Яковлевич - Страница 58

От печального юноши я узнал, что в городе объявлен траур по поводу смерти королевы-матери и впервые за двести пятьдесят лет королевский дворец закрыт для экскурсий. Впереди и впрямь виднелись наглухо задраенные ворота с огромным увитым цветами портретом пожилой женщины. При взгляде на портрет мое лицо тотчас же приняло сочувственно-скорбное выражение.

Стоило мне мысленно согласиться с раскладом, предложенным судьбой в лице добровольного гида, как тотчас все вокруг завертелось: в метре от меня остановился моторикша или, как их здесь называют, «тук-тук», и вдруг оказалось, что я уже еду на почему-то бесплатную экскурсию по Бангкоку. При этом водитель ни слова не знал по-английски и молча возил меня по раскаленному городу! Через десять минут в буддийском храме я столкнулся с еще одним молодым человеком, который представился сыном владельца мебельной фабрики. От него я узнал о Всемирной ярмарке сапфиров — единственном легальном способе избежать гигантской трехсотпроцентной вывозной пошлины на камни. «Сегодня последний день работы!» — сказал молодой фабрикант и, усевшись в белый «мерседес», навсегда исчез из моей жизни. И всё — ни нажима, ни уговоров! Но мир вокруг меня крутился все быстрее — до закрытия Всемирной ярмарки оставались считанные часы. Все было рассчитано до мелочей! Через минуту этот круговорот выбросил мне навстречу немецкого бизнесмена — таиландца, конечно! — который только что вернулся с ярмарки и спешил на самолет, чтобы увезти с собой пять сапфиров. В Германии они принесут ему не менее двадцати тысяч долларов чистой прибыли! На быстро раскрытой смуглой ладони загадочно мерцали пять голубых камней. И их сияние проникло мне в душу.

К этому моменту я уже себе не принадлежал. До сих пор даже не помышлявший о покупке драгоценностей, я неожиданно оказался в двухэтажном деревянном сарае с висящей на гвозде табличкой «Всемирный торговый центр». Но даже это меня не озадачило! Со стороны я, наверное, напоминал голубя, которого мальчишки ведут по просяной дорожке к петле, разложенной на асфальте. С важным видом и чувством собственного превосходства — обязательными атрибутами белого человека, оказавшегося среди туземцев! — я лениво поклевывал зерно.

Пожилой ювелир в окружении двух роскошных девиц — то ли эскорта, то ли телохранителей — раскрыл чемодан-складень, и я почувствовал себя Али-Бабой, забравшимся в пещеру к разбойникам. А разбойники только того и ждали! Сквозь тонкие золоченые очки они спокойно следили за тем, как я разглядывал камни. Я же тем временем уже не только интересовался ценами, но даже пытался торговаться!

Тогда, в Таиланде, я убедился, что наивное лукавство белого человека — не более чем детский лепет в сравнении с дьявольской хитростью восточных людей. Позже мне открылась и другая сторона медали: не только белый человек плохо себе представляет туземца, но и этот последний часто видит сахиба в неверном свете. К примеру, поздно седеющие люди Востока видят в седине признак благосостояния. Может быть, именно из-за цвета волос я и показался сапфирным мафиози почтенным голубем при деньгах. Они ошиблись в главном — денег у меня не было!

— Это не страшно, — бодрился ювелир. — Недолго и в гостиницу съездить, машина под окном!

Под окном стоял тот самый белый «мерседес», на котором за час до этого уехал «сын мебельного фабриканта». А денег у меня не было и в гостинице. Трехчасовая восточная комбинация закончилась ничем.

— Но ведь у вас такой дорогой фотоаппарат! — почти с отчаяньем завопил напоследок ювелир, и девицы, как две овчарки, подались вперед.

— Я журналист, фотографирую… — Впервые за весь день мне показалось, что что-то происходит не так. И я повел объективом в направлении драгоценностей.

При слове «журналист» девицы отступили, и взгляд торговца (а вместе с ним и сапфиры в чемодане-складне) потускнел. На выходе из «Всемирного торгового центра» я не нашел свой «тук-тук» — похоже, рикша уже знал о провале операции.

Вечер я провел в разговорах с хозяином отеля.

— Неужели вы не знаете, что пошлин на вывоз не существует? — удивился таиландец, выслушав рассказ. — Всемирная ярмарка сапфиров — это же выдумка двадцатилетней давности! На нее каждый год попадаются тысячи туристов.

Я молчал, потрясенный открывшейся истиной. Но и это было не все! Хозяин отеля достал из шкафа путеводитель по Бангкоку и отыскал фотографию того самого места, где ко мне подошел молодой человек со скорбным выражением лица. На снимке ворота дворца также были закрыты, и рядом висел портрет уже виденной мной пожилой дамы. На титульном листе путеводителя я отыскал год выпуска — 1988.

— Сколько же времени длится у вас траур? — безнадежно спросил я, уже догадываясь об ответе.

Мой добрый консультант по единоборствам с Востоком молча вышел из комнаты и вернулся, держа на ладони небольшой сапфир с серебряной петелькой для цепочки.

— Это чтобы в следующий раз вы не ломились с черного хода туда, где открыт парадный, — сказал он с учтивой улыбкой и протянул мне подарок. — И на добрую память о Таиланде!

Я был смущен и неловко пытался отказаться, но мой собеседник уже не слышал: его отвлек телефонный звонок. Он снял трубку и медленно, как взрослый ребенку, объяснил кому-то на другом конце провода, что из-за Всемирной ярмарки сапфиров свободных номеров в гостинице нет, но для семейной пары из Швеции он что-нибудь обязательно придумает.

За годы путешествий по миру я многому научился. Например, не доверять излишне любезным людям и всегда помнить о том, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Но, судя по всему, впереди меня ждет еще много открытий. В том числе и в понимании загадочной восточной души.

В Москве я оказался на следующий день. Разбирая рюкзак, наткнулся на крошечную обшитую бархатом коробочку: с белой шелковой подушечки на меня смотрела пара одинаковых розовых жемчужин. Сколько ни старался, так и не вспомнил, как они ко мне попали: Ахмед ли незаметно положил серьги в рюкзак, или я сам в порыве гнева машинально унес их с собой.

Неси это гордое Бремя[41]

вместо эпилога

Истерзанные индийской жарой тело и душа жили ожиданием прохлады. Кто знал, что тридцать градусов в Москве страшнее, чем пятьдесят в Дели! Я шагал по раскаленному асфальту и чувствовал себя солдатом Киплинга, вернувшимся из похода и осматривающим родные просторы.

С родиной, надо сказать, было не все просто. После полугода передвижения на поездах, автобусах, мото- и велорикшах оказалось, что я боюсь метро и не могу себе позволить такси. А рикш в Москве не было, хоть мне все время и чудились в уличном шуме их вопли и зазывания. К тому же я никак не мог избавиться от привычки ходить по тротуару с левой стороны — а посему мне вслед неслась брань тех, кто в Индию не ездил и воспитывался в «правостороннем» каноне.

Я брел по Тверской в разбитых сандалетах, в видавших виды шортах, в майке с надписью «Ладакх — вершина мира» и был похож на темнокожего бомжа. По сторонам проплывали магазины со сногсшибательными витринами, бордели, замаскированные под ночные клубы, и скрытые от глаз офисы, в которых днем и ночью шел «большой распил». С утра цена на нефть взяла очередной рубеж, и по этому поводу сирены снующих взад-вперед машин со спецномерами ревели с особой торжественностью. Я чувствовал себя бессердечным выродком, оторванным от забот своей родины, — все это меня никак не касалось. Передо мной в мареве над асфальтом покачивались то горы, то пляжи, а на месте раскаленного солнца полыхал огромный знак «Ом».

После полудня, когда на улице стало совсем уже нестерпимо душно, я, сам не знаю почему, зашел в возникший на пути храм. Внутри было сумрачно и прохладно. Словно Господь решил позаботиться о своих чадах и начал с того, что прикрутил фитилек и умерил температуру в котле. Но никого, кроме меня, в храме не было! Значит, прохлада, и полумрак, и покой, и обещание чего-то важного — все это устроили специально для меня. Я склонился перед Господом с благодарностью за передышку и неожиданно почувствовал чей-то взгляд. С едва различимой в сумраке иконы на меня смотрела моя бабушка.