По ту сторону рассвета - Чигиринская Ольга Александровна - Страница 221

Весть, за которую расплатился жизнью Вилварин, была все же радостной вестью. В этом была надежда. Не на то, что ему удастся выжить — Финрод знал, что найдет свою смерть в этом подземелье — но на большее.

Берен должен был спастись. У него одного оставались силы. Его, видимо, избили, когда брали — но и только. Он сумеет не дать умереть остальным… Если кто-то еще останется…

Финрод попытался разобраться в природе заклинания, опутывающего человека. Эти чары были ему известны: Саурон использовал нечто подобное, когда пытал их — с поправкой на эльфийскую сущность. Финрод, Эдрахил, Эллуин и Нэндил умели защищаться от такого, а с прочими он не злоупотреблял, зная, что это заклинание может истощить fea до того, что она покинет тело. Но с Береном было иначе: Саурон уже не берег его жизнь, и заклятие, лежащее на нем, было жестким и неразрушимым, как цепи на руках. Берен не мог потерять сознание, пока — Финрод понял суть заговора — пока жив хоть кто-то из эльфов. Но вряд ли Саурон подарит ему ту смерть, которую приносит это заклятье: безболезненное, мгновенное угасание. За Береном придет волк. А значит, Саурон все же хочет сохранить жизнь Финроду — до последнего. Значит, время еще есть.

Он закрыл глаза и начал про себя тихую, длинную заклинательную песнь. Саурон лишил его власти над всем, что было вовне его, но над собой Финрод по-прежнему был властен. И он знал, что именно совершит, когда заживит руки и сумеет открыть те тайные кладовые своей силы, которых нельзя касаться без крайней нужды.

Здесь не было воздуха и света, но кругом был камень, а в нескольких футах, за стеной пещеры, бежал Сирион. Эльфа невозможно лишить доступа к Стихиям Арды, как бы ни старался Моргот это сделать. Сила Аулэ и сила Ульмо должны ему помочь — он не сомневался в том, что сумеет воззвать к ним и получит согласие.

Но, проходя через него, эти силы сожгут его плоть. Он сделает больше, чем может вынести hroa — и расплатится за это жизнью. У него была всего одна попытка. Всего одна.

Пальцы Финрода снова нащупали форму боли. Началось исцеление.

Это уже было — однообразные мучительные усилия для своего освобождения. Движение за движением он расшатывал коновязь, чтобы вырвать ее из земли…

На этот раз Берен пребывал в сознании, он не мог уйти в беспамятство, но время от времени проваливался в безумие. И тогда ему казалось, что он один во тьме, не в подвале Тол-и-Нгаурхот, а на деревенской площади, и руки не прикованы к стене, а привязаны к бревну, и он пытается расшатать и выдернуть не вбитый в стену крюк, а врытый в землю столб.

Но потом смерть приходила за кем-то из эльфов — и он выпадал из жуткой грезы прошлого в жуткое настоящее.

Тварь убивала одного — и успокаивалась на какое-то время. На сколько — Берен не знал. Он пытался вести времени счет по ударам сердца — но очень скоро оказалось, что это доводит до сумасшествия. Он сбивался и сознание мутилось. Порой казалось: наступает спасительный обморок — но нет. Саурон знал свое дело.

Он дошел до безумия далеко не сразу. Сначала — были отчаянные попытки освободиться.

Он сумел скрутить цепь на правой руке — кольцо достаточно вольно ходило на запястье. Резко налегая на скрученную, напряженную цепь всем своим весом, он ждал, что вот-вот не выдержит одно из звеньев, либо же крюк выскочит из стены. Семь мучительных рывков, один за другим — и долгий отдых. Аладар лежит под землей, и его верный пес Дхейран одну за другой процарапывает семь крышек его каменного гроба — но, дойдя до восьмой, выбивается из сил, и тогда крышки одна за другой срастаются Ах, если бы у Дхейрана хватило сил процарапать восьмую Он несколько раз пытался, преодолев себя, рвануть цепь в восьмой раз — сломанная ключица не давала. Боль он презирал — но одновременно с ней приходила мерзкая слабость, от которой даже ноги подкашивались. В эти минуты он ненавидел себя, свое смертное тело, свою жалкую природу, которой бессильна овладеть воля. Будь он эльфом — его тело не предавало бы его так жестоко.

За Вилварином погиб Лауральдо — так и не придя в сознание. Берен завидовал ему.

Он не в силах был смотреть, как тварь жрет — и не в силах был не смотреть. А Финрод висел на цепях, не поднимая головы. По его телу время от времени прокатывалась судорога — и снова он замирал неподвижно. Он уже не встал, когда волчица подошла к Лауральдо.

От недосыпа, усталости, холода, боли — Берен соображал очень плохо. Он видел, что Финрод сначала что-то шептал, а потом опустился на колени, закрыв глаза и кусая губы — но он никак не мог связать эти события воедино, никак не мог вспомнить, где и когда он видел нечто похожее. Все усилия его мысли, души и тела сосредоточились в скрученной цепи, которую он дергал и тянул.

Бесплодно.

Наверное, эльфы тоже пытались так освободиться. Эльфы, которые сильней и выносливей. Берен не понимал, ради чего он продолжает безнадежные попытки — то ли внутри еще жива глупая надежда, то ли он просто хочет загнать себя до смерти.

Сколько прошло времени? Часы? Или дни? Все так же капала вода, все так же воняло, и тьма поглощала все звуки.

Вскоре снаружи раздался новый звук — шумели орки. Берен гадал: пришли они кого-то сюда швырнуть или кого-то вытащить. Оказалось не то и не другое. Раздался стук камней и скрежет мастерка.

Их замуровывали.

Потом наступил черед Эллуина. Крик долго звенел под сводом, а потом смолк — слышалось только чавкание, и Берен в исступлении рвал цепь, проклиная себя за то, что сведенные холодной судорогой мышцы отказывают все чаще и рывки все слабее.

Наконец, насытившись, волчица прямо возле болтающегося на цепях трупа раскорячилась и принялась опорожняться. Берен, парализованный очередным приступом слабости, висел на цепях и плакал от беспомощной ярости. Может быть, даже бранился, выл и бился головой о стену — он не помнил.

«Я должен это прекратить. Пусть мы подохнем здесь — но не ТАК».

Оставалось только налегать на цепь в однообразном мучительном ритме: семь рывков, один за другим, снова и снова рассаживая запястье в кровь — и отдых. Он смотрел на крюк — появилась ли какая-то слабина? Должно быть слабое звено, заклепанное вхолодную — ведь не приносили сюда наковальню! Он пытался ощупать пальцами стыки звеньев — расходятся или нет? Замерзшие пальцы не слушались.

Берен не понаслышке знал, что гаур может голодать без особого риска целую неделю. На тварь явно наложили заклинание: человек не мог потерять сознание или покончить с собой, волчица не могла успокоиться. Она не столько жрала, сколько рвала в куски.

Количество рывков сократилось до шести. Пяти. Четырех. Потом и на четвертый не хватило сил. Колени подломились, но упасть в полужидкую грязь не позволила скрученная цепь. Берен снова повис, и боль впилась ему в плечо. В миг просветления он сумел встать и раскрутить цепь обратно. Теперь можно было упасть на колени — что он и сделал.

Безумие снова завертело его в своем колесе. Вися на бревне, он старался напоследок напоить свои глаза синевой и думал, что ему выпало умирать в удивительно хороший осенний день.

А потом он умирал — и синее небо подергивалось алым.

— Мама, зачем орки привязали дядю к коновязи? Его будут убивать?

— Нет, хиньо. Его будут пытать. Убивать будут нас.

— Это так же больно, как бьют?

— Больнее. Но не так долго. А после этого мы будем свободны и ночью уйдем по лунной дорожке на небо.

— И увидим там дэйди?

— Да, сынок.

Он странствовал в безвременье своей памяти, пока не настал черед Нэндила.

Он пытался вырвать себе глаза, чтобы не видеть, как Нэндил умирает. Он бы сделал это, если бы цепи позволяли дотянуться до лица рукой.

Он погрузился в тягостное, невыносимое оцепенение, когда Нэндил умер.

Кто-то пытался достучаться до его мыслей — но Берен не понимал того странного чувства, которое тревожит какой-то еще живой кусочек его сознания. Он забыл, что это и как это делается.