По ту сторону рассвета - Чигиринская Ольга Александровна - Страница 220

— Берен, — тихо окликнул его Айменел. — Скажи мне, что с Руско?

— Руско убит, Тинвель… Он помнил о тебе.

— Я знаю, — голос Айменела был ровным, но по лицу покатились слезы.

На его глазах чудовище растерзало его отца. И через какое-то время — придет за ним. А он по эльфийским меркам даже не считается взрослым. Он еще не принял длинный меч, носил экет… Последний оруженосец Финрода Фелагунда — в ожидании гибели он думал не о себе.

— Эльдар, — сказал Берен, обведя взглядом живых — истерзанных, остриженных, как рабы, погребенных заживо в вонючей яме, назначенных в корм чудовищу. — Утешьтесь: Саурон получит свое. Хитлум отбился, а Дортонион свободен.

— Это хорошая весть, — сказал Вилварин.

— Не для тебя, — раскатилось где-то под сводами. — Берен, это совсем не то, что мне хотелось услышать. А пустой болтовни я не люблю.

Изостренный до предела слух Берена уловил шевеление в глубине норы. Пахнуло смрадом (хотя Берен уже решил, что сильнее, чем в этой яме, смердеть не может). Берен не мог ни закрыть, ни отвести глаз. Он слышал тихие, неразличимые обычным слухом, шаги мягких лап, почти неуловимый скрежет когтей по камню… В проеме логова смутно засветились два мертвенно-зеленых огонька. Берен подобрался весь, прижавшись спиной к стене.

Послышалась возня — гаурица протаскивала свою тушу через лаз. Когда она выпрямилась, фонари ее глаз оказались на уровне груди человека. Волчица подошла к нему неторопливо, обнюхала, ткнувшись холодным носом в бедро и в живот — он не закричал только потому что от страха свело горло. Тварь поводила башкой из стороны в сторону, потом потянулась и зевнула, обнажив кроме торчащих из пасти клыков — в палец длиной каждый — все прочие зубы, самые маленькие из которых были с фалангу пальца взрослого мужчины.

Все эльфы подняли головы, встали, постарались выпрямиться — кроме Лауральдо. Никто не знал, чья смерть выбралась из вонючего логова. Айменела била дрожь, но он держался.

Финрод, все это время сидевший неподвижно, тоже подтянулся на цепях и встал. Берен, прикованный напротив, отвернулся, чтобы не смотреть ему в лицо. Это было легко — взгляд неодолимо притягивала волчица. Вот она делает круг по подземелью — грязь чавкает под ногами… Вот она останавливается, выбрав жертву. Вот — обнюхивает перед тем, как броситься…

— Прощайте, друзья, — сказал Вилварин. И тварь прыгнула.

Драуглин никогда не давали столько мяса.

Она была уже старая, и больше не могла рожать. Но Повелители не стали убивать ее, как других — а отправили сюда, в яму. Повелители поступили с ней плохо, но, наверное, она это чем-то заслужила — ведь Повелители не могут быть неправы… В яме было темно и все время воняло, а мясо давали редко. Драуглин была постоянно голодна и порой, выбираясь сюда, в пустой колодец, громко выла, жалуясь на свою злосчастную судьбу. Лучше бы Повелители убили ее, чем доживать свои дни здесь.

Слишком долго выть было нельзя — Повелители могли прийти и наказать ее. А еще ее могли наказать, если она с голоду разрывала какого-нибудь неосторожного орка. У Повелителей была Боль. Поначалу, когда она была еще щенком, ей часто делали Больно — пока она не поняла, как отличить мясо от Повелителей. Мясо и Повелители были очень похожи, но Повелители носили черные шкуры, и в руках у них была Боль, а мясо было раздетым и привязанным. Но на этот раз мяса было много. Не такого, какое она особенно любила — это быстро портилось, делалось совсем-совсем сухим и невкусным. Его можно было есть только пока оно живое. Но все равно — его было много. Никогда прежде не было столько. Наверное, она чем-то заслужила. Наверное, были хорошие щенки. А может, мяса стало слишком много и его нужно давать, пока оно не испортилось? Неважно. Мясо. Много. Ей одной.

Повелители любили ее, когда она была молодой. Не заставляли бегать на Задания, не обучали при помощи Боли — только кормили вдоволь, позволяли играть и приводили самцов. Дважды Драуглин сводили с ее собственными сыновьями. Последним плодом такой случки был Кархарот — самый красивый, самый лучший И он же истощил ее. Он был такой большой этот Кархарот, она думала, что ее бедра лопнут, когда рожала его. Она долго не могла ходить после этого, но ее не убили, а кинули сюда, в яму. Свежий сквозняк, шум и новый запах разбудили ее. Она сначала не решалась показываться — Вожак Повелителей был там, и он мог прогнать ее. Но новый запах ее тревожил. Так пахло мясо, которое она очень любила. Которое, даже будучи мертвым, не портилось, а становилось еще лучше на вкус. Этот запах разжигал ее любопытство, и когда Вожак Повелителей ушел, она решилась выбраться из норы и полакомиться.

Но, уже обнюхивая свое любимое мясо, Драуглин ощутила железную хватку Воли. Вожак ушел, но Воля его оставалась здесь, и эта воля запретила трогать любимое мясо, пока не будет приказано. Драуглин расстроилась: ослушаться Воли было невозможно, это было еще хуже, чем Боль. Она подчинилась — и схватила то мясо, на которое Воля ей указала. Мясо закричало. Оно почти всегда кричало…

Когда крик Вилварина сорвался и умолк, когда смолкло и чавканье волчицы, когда она протиснулась в отвор и снова исчезла надолго, Финрод закрыл глаза, опустился на колени и остался наедине со своей болью.

Боль имела форму. Он изваял бы ее из обсидиана — изломанное, взорванное изнутри нечто, сплошные острые грани, иглы и лезвия — и переход в тяжкое, тягучее, тяжелое, черное…

Боль имела вес — руки выламывались из суставов, подкашивались ноги.

Боль имела вкус и запах — вкус рвотной желчи, запах крови.

Она была вещественна — а значит, преодолима.

Финрод боролся.

Это был обычный для него способ справляться со страхом перед неизвестным — придать неизвестному форму, осознать как нечто зримое, вещественное. Он любил, размышляя, разминать в руках комок воска или водить грифелем по доске — то, что выходило из-под его рук, зачастую было странно на вид и не проживало долее минуты — ему хватало этого времени, чтобы рассмотреть ту форму, которую неизвестное обрело. Проникнуть в суть, познать взаимосвязь — после этого страх отступал перед восхищением многообразием и великолепием форм бытия…

Осознать… Он стал тем, кого называют Мастером — в тот день, когда его руки стали таким же инструментом мышления, как и его разум.

Он научился придавать страстям форму, его резец повторял не только движения тела — движения души, его руки прощупывали в воске, глине или алебастре чьи-то черты — прокладывая дорогу от чужой души к его душе, он отображал лицо и тело — но постигал разум.

Его руки…

Сейчас они могли нащупать только форму боли.

Саурон знал, какая пытка вернее всего измучит не только тело его, но и душу. Изуродовать руки, изломать пальцы — и мастер-нолдо изведется в отчаянии.

Лишь в одном он просчитался. В том, что Финрод был не просто мастером — но Мастером, разгадавшим тайну воздействия fea на hroa. Мастером исцеления.

Один раз за эти четверо суток он уже попытался исцелить свои руки — и потерпел поражение: боль оказалась слишком сильной. Финрод надолго потерял сознание, потому что до конца не хотел отступать. Он не успел из-за этого попрощаться с Эдрахилом, но, придя в себя, обнаружил, что руки немного восстановили подвижность. Сломанные кости начали заживать. Пальцы должны были срастись неправильно — некому было их вправлять. Цепи вделали в стену так, что одной рукой дотянуться ни до другой, ни до лица или тела было невозможно. С пальцами приходилось полагаться на удачу. Что ж, в Мандосе ловкость рук ему не понадобится. Пусть пальцы восстановятся ровно настолько, чтобы выдержать бой с чудовищем и расклепать цепь Берена — о большем Финрод не просил.

Предстояла вторая попытка самоисцеления. Возможно, думал он, в этот раз будет полегче.

Когда привели горца, Финрод подумал было, что это конец. Берен не сумел довести свою игру до победы, Дортонион и Хитлум пали. Но в голосе Саурона он не заметил былой уверенности. Саурон не спешил похвастаться победой. И Берен не был похож на окончательно побежденного.