Король темных просторов - Крес Феликс В. - Страница 71

Раладан смотрел на него, мало что понимая. Старик невозмутимо пояснил:

— Нужно, чтобы всеуничтожающая сила рубина нашла выход. Чем большую часть его мощи используют те две сестры (или одна, поскольку судьбы другой мы не знаем), тем меньше ее останется в Ридарете. Тогда принеси ей Шар. Сначала, однако, сделай все, чтобы исполнились планы младшей дочери.

— Значит, я должен…

— Да. Ты должен ей помочь. Всем, чем только сможешь.

— Это невозможно, господин. Ты требуешь неисполнимого. Ни одна из них не примет этой помощи… а уж тем более она…

— Послушай меня, сын мой. Возможно, что Риолата избавилась от сестры. Убила ее, скажем так, чтобы было понятнее. Конечно же, это вполне возможно. Тело — это только тело, мощь рубина будет его оживлять, но лишь до тех пор, пока тело это будет существовать. А ведь его можно уничтожить без остатка. Хотя бы огнем.

Раладан почувствовал, как его пробирает дрожь.

— Если Риолата и в самом деле так поступила… Ты спрашиваешь, что из этого следует? Очень многое! Сила рубина, разделенная до этого на три части, теперь заключена лишь в двух телах. Таким образом, в каждом из них ее больше, чем было прежде. Ее труднее победить. И вместе с тем все действия Риолаты может поддержать лишь сила Ридареты. Нужно сделать так, чтобы силы этой осталось в теле Ридареты как можно меньше, тогда сила Шара Ферена сможет победить оставшуюся часть и занять ее место, а не сгореть в неравной борьбе. Как же можно этого достичь? Создав младшей сестре достаточно широкий простор для действий, чтобы силы, содержащейся в ней самой, уже не хватило… Понимаешь, сын мой? Если на каждом из нас лишь часть доспехов, а я, бросаясь в битву, одолжу у тебя твою часть, то ты останешься беззащитным. Понимаешь? — снова спросил он.

— Если даже и понимаю… Повторяю, господин: ни одна из дочерей Ридареты не примет моей помощи!

— А я тебе говорю, сын мой, что ты ошибаешься. Ты снова доверяешь внешнему впечатлению, не пытаясь добраться до сути. Мощь рубина, как я уже говорил, слепа, но неудержимо стремится ко всему, что ей благоприятствует. А кроме того, — подчеркнул старик, — из твоих воспоминаний ясно следует, что ты обладаешь немалой властью над этими женщинами. Одна из них была в тебя влюблена, моряк. Не знаю, может быть, даже обе.

Раладан, онемев, смотрел на него.

— Вот слепец, — вполголоса проговорил старик. — Не видит вещей огромных, как Просторы.

Лоцман продолжал молчать, не в силах связать двух слов.

— Кто тебе сказал, — продолжал старик, видя царящий в его мыслях хаос, — что любовь должна быть доброй? Ради Шерни, моряк, во имя этого чувства в мире совершено было больше преступлений, чем во имя чего-либо иного, не считая, может быть, власти! Это самое коварное, жестокое и убийственное чувство, какое только может овладеть человеком, ибо оно пробуждает в нем другие, а именно зависть, ревность и гнев. Все доброе, что есть в этом чувстве, касается лишь единственной живой души. Так что подумай, сын мой, прежде чем называть добрым это нечто, которое, по сути, есть убогая, извращенная дружба — само по себе чувство возвышенное и прекрасное. Говорю тебе, без любви мир был бы намного счастливее, при условии что в нем осталась бы дружба.

— Нет, ради Шерни… — проговорил Раладан, думая совсем о другом. — Не могу поверить, что они…

Старик встал.

— Тем не менее.

Раладан понял, что разговор окончен.

— Кто ты, господин? Тот, который все знает… Почему ты скрываешься под личиной бродячего музыканта?

— Скрываюсь? Но я и есть музыкант! — ответил горбун, беря инструмент. — Похоже, однако, ты кое-что мне принес, моряк?

Раладан встал, лихорадочно вытаскивая кошелек с золотом. Старик принял его с явным удовольствием.

— Даром тут не кормят, — спокойно сказал он. — Даже музыкантов. Теперь скажи еще раз, как тебя зовут.

Лоцман поднял с пола плащ, рассеянно перебрасывая его с руки на руку.

— Раладан.

Горбун наклонил голову. Лоцман продолжал стоять, словно хотел еще о чем-то спросить, но почувствовал, что на этот раз ответа не будет.

— Прощай… господин.

Старик остался один.

Он долго стоял опустив голову. Когда он ее наконец поднял, на устах его блуждала полуулыбка.

— Раладан…

Он чуть прикрыл глаза.

— Прощай, князь, — произнес он в пустоту. — Прости, что я тебя обманул… но ты должен поступать в соответствии с законами всего. Твое предназначение — поддерживать Темные Полосы, ибо для этого Просторы отдали тебя миру.

Он крепче сжал инструмент и вышел из каморки.

Черная, отвратительная ночь полна была звуков: то приближавшихся, то отдалявшихся воя и лая собак, плеска стекающей с крыш воды, шума и свиста ветра, несшего мокрый, смешанный с дождем снег. Раладан кружил по улицам, не находя себе места, но наверняка не нашел бы его нигде на свете. Порой ему казалось, что стоило бы бросить меч, упасть в вязкий сугроб и ждать псов… Несколько раз он направлялся в сторону порта, ощупывая одежду в поисках золота, которым можно было бы заплатить за переезд — все равно куда… Наконец он прислонился к холодной стене дома в переулке, с закрытыми глазами мысленно взывая к тому, кто превратил его жизнь в клетку, из которой нет выхода.

«Капитан, — говорил он, — ты несколько раз спасал мне жизнь… Неужели затем, чтобы присвоить ее? Ты получил свое; зачем же ты его отдал?! Ради Шерни, твоя последняя воля стала проклятием! Права была Ридарета: все, что с тобой связано, несет гибель! Повторяю вслед за твоей дочерью: пусть поглотит тебя море! И освободи меня, ибо я больше не хочу тебе служить!»

Черная мокрая стена без единого звука принимала удары его кулаков. Он стоял сжавшись в комок, словно нищий, словно бездомный бродяга. Какой-то голос, похожий на голос горбатого старика, казалось, отвечал: «Глупец! Ты не ему служишь, но ей! Ты сделал все, чего пожелал Демон, но теперь даже его приказ не разделил бы тебя и эту девушку! Ибо то, что ты чувствуешь, когда ее видишь, — единственное светлое пятно в твоей жизни! У тебя нет цели и никогда не было — кроме нее! Она тебе больше чем дочь, и ты желаешь ей счастья, хотя вас и не связывают кровные узы! Неужели ты этого не понимаешь, глупец из глупцов?»

Он снова двинулся по улице, все быстрее и быстрее, подставив лицо липким хлопьям снега.

«Что за жизнь ты вел прежде? Все зло, которое ты творил, также и добро — растаяли, растворились, не служили никому и ничему, даже тебе. Теперь ты хотя бы знаешь, ради чего живешь. Действуй же, борись! Если сдашься, если откажешься от борьбы — что тебе останется? Ничего!»

— Ничего! — сказал он, поднимая лицо к небу. Потом наклонился, набрал полные горсти снега и погрузил в него лицо. — Ничего…

41

Сила, сломившая ее волю, желала быть видимой всем. По мере того как девушка переставала быть собой, росла ее неистовая враждебность ко всему окружающему, к себе же самой — уменьшалась. Однако зло в качестве символа своей растущей мощи выбрало лицо и тело Ридареты. Она становилась все красивее, чувственнее, все более вызывающей; Раладан никогда не испытывал к ней физического влечения, поскольку действительно видел в ней дочь и ни в коем случае не любовницу, но, будучи мужчиной, не мог не заметить изящных очертаний груди, невообразимо пышных волос, гладкой, без единого изъяна кожи, белизны зубов, формы рта, движений бедер при каждом шаге и рук при каждом жесте… Уже десяток раз он видел в ней законченное совершенство — и каждый раз ошибался! Достаточно было оставить ее на день-два, а когда он возвращался — она делалась еще прекраснее.

Его это путало, поскольку она привлекала внимание; он все больше опасался взглядов, которые она неизбежно к себе притягивала, — одноглазая красавица с обещанием во взгляде, с затаенным в очертаниях губ желанием и осознанием собственной красоты, проявлявшимся в каждом движении, осознанием, сбивавшим с толку самых смелых…