Львиное Око - Вертенбейкер Лейла - Страница 76

— Любопытная личность, доложу я вам. Наполовину яванка, наполовину голландка. У нас возникли подозрения в отношении нее. Перед этим она выступала в Испании и направлялась в Германию…

На самом деле она не выступала и ехала в Испанию, а не из Испании. Должен признаться, что моя вера в его доскональность, если не добросовестность была подорвана.

— Не понимаю, почему ее называли ослепительной. Я ожидал, что она пустит в ход свои чары, но ошибся. Она вела себя очень сдержанно, учтиво, не жестикулировала. Очевидно, ее знаменитые чары поблекли со временем. Дама, определенно, была среднего возраста.

Как неблагородно это было с его стороны и как мудро вела себя Герши!

— Грациозная походка, красиво поставленная голова — это правда. К тому же она была самой откровенностью. Отвечала не задумываясь и удивлялась, когда я упоминал имя какого-нибудь человека, в обществе которого ее когда-либо видели: «Его в чем-то подозревают? Очень странно. Разумеется, он ни в чем не виноват». Мы с ней говорили по-французски. Английского дама не знала.

Очко в пользу Герши. Ее английский был не хуже французского мистера Томпсона, но в диалоге преимущество всегда на стороне того, для кого данный язык родной. Герши благоразумно выбрала нейтральный язык, французский.

— Вы были ее импресарио, месье Лябог? У вас были какие-то подозрения? Нет? Странно. Видите ли, в конце концов она попросила, чтобы я побеседовал с нею с глазу на глаз. В кабинете остался лишь один офицер, о котором я сказал, что у меня от него нет секретов. «Прекрасно, — заявила она, — тогда я хочу сделать признание. Я действительно агент. Однако работаю не на противника, как вы, по-видимому, полагаете, а на вашу союзницу, Францию». Потом последовал рассказ о целой серии приключений. Где в нем правда, а где вымысел, не могу сказать. Однако мы были твердо убеждены, что она работает на немцев и едет в Германию с информацией, которую хранит в памяти (осмотр ее багажа не дал ничего). Но ясно было и то, что она не намеревалась высаживаться в Великобритании и британских законов не нарушала, а доказательствами, подтверждавшими наши подозрения, мы не располагали. Поэтому я ей сказал: «Мадам, мы намерены отправить вас назад в Испанию. Послушайтесь совета человека, который годится вам в отцы…»

Весьма любезно со стороны англичанина, считавшего Герши дамой пожилого возраста.

— «…оставьте то, чем вы занимаетесь». Она ответила: «Сударь, благодарю вас от души. Я не забуду ваш совет. Я больше не стану заниматься тем, что делала прежде. Можете поверить мне на слово». Однако, как я потом узнал, месяц спустя она вновь вернулась к прежней своей деятельности. Горбатого могила исправит. А жаль.

Покинув его кабинет, я вышел из ворот, украшенных королевским гербом, выкованным из железа и покрашенным алой и голубой краской. Подойдя к набережной Темзы, я увидел Вестминстерский мост, Большой Бен, Аббатство, здания парламента и ряды уходящих вдаль безобразных, заносчивых труб — то, что называют Лондоном. Как и большинство французов, я был поражен британским складом ума. Я не мог понять, в чем же источник британского могущества. Англичане упрямо придерживаются своих мнений, независимо от того, истинны они или ложны. Знакомы ли им сомнения? Возможно, упрямство сильнее ума, интеллектуальных поисков или любви к истине.

Я вспомнил Бобби-моего-мальчика. Пожалуй, Герши была права, и этот детина, исполнив свой долг, спустя много лет вернулся бы к ней. Быть может, она была права и не напрасно лелеяла глупую свою мечту.

Я млел от нежности к ней. Я понимал, что так и не узнаю, была ли она виновна или нет. Да это и не имело значения. Последняя иллюзия, что все имеет значение, испарилась вместе с другими иллюзиями. Наконец-то я мог без угрызений совести вспоминать о ней. Прошедшего не вернуть. Она приехала-таки ко мне в Париж, и я был рад этому.

— Луи, Луи, папа Луи! Какой ты глупый, зачем ты надрываешь себе сердце? Разве ты не знаешь, что любовь не способна надорвать душу? Почему ты не позвал меня раньше?

Она откликнулась на мое письмо. Повинуясь чувству. Как иначе я мог вызвать ее? Денег у меня не было, стать ее покровителем я не мог. И все же, после того как я написал, что у меня сердечный приступ, что она мне нужна, Герши приехала. Из Испании прямо ко мне на квартиру, которую я снимал столько лет. Но вошла не через парадный вход. Квартиру я сдавал — оставил себе лишь комнату прислуги — потому что мне нужны были деньги и потому что иначе ее реквизировали бы. Изображая смертельно больного человека, я лежал на тощем матрасе, начиная с первого дня ее возможного прибытия в Париж.

В ожидании Герши я мало ел, мало спал и чуть не умер от стужи. В феврале 1917 года в Париже стоял жуткий холод. Я выглядел совсем больным и измученным, когда Герши вошла ко мне в комнату. Но я надеялся, что первым делом она отправится в Лионский кредитный банк, где ждала ее крупная сумма, уличавшая Мата Хари в шпионской деятельности. И Герши арестуют раньше, чем я снова увижусь с нею.

Силясь вызвать в душе ненависть, я спросил у нее:

— Весело было в Испании?

— О да. Очень. — Разговаривая, она ходила по тесной комнате. Наполнив кувшин ржавой водой из крана, Герши поставила в него принесенные цветы. Рядом с моей шинелью повесила меховой жакет, грязный подоконник вытерла газетой, в которой огромными буквами был набран заголовок: «ВАШИНГТОН ДОГАДЫВАЕТСЯ О ПРИЧИНЕ ОЧЕРЕДНЫХ ГЕРМАНСКИХ МАНЕВРОВ» — и после этого на чистую поверхность положила модную велюровую шляпу с ярким плюмажем. Расстегнув меховые сапожки, она сняла их и поставила рядом с моей койкой, достала из муфты сафьяновые туфли ручной работы, надела их на ноги. Затем, отвернув кружевные рукава, вымыла грязную посуду, накопившуюся в раковине, и поставила сушиться рядом с радиатором отопления, который время от времени шипел, согревая мою комнатенку. Грязное белье сложила в рубашку, а ее рукава аккуратно завязала крепким узлом. Мой френч повесила на два крючка, чтобы расправить складки, а брюки — на спинку единственного стула.

— Так-то будет лучше! — произнесла она. — А теперь ложись на живот.

Обменявшись первыми фразами, мы с ней больше не разговаривали, и я охотно лег, уткнувшись лицом в подушку.

Пододвинув табуретку к кровати, она села и начала массировать мне затылок и спину. Удивительное это было ощущение — чувствовать ее сильные, умелые пальцы.

— Я пришлю за тобой карету «скорой помощи» или приеду на такси, — болтала она, вонзаясь в мои одеревеневшие мышцы ловкими пальцами. — Хочешь, я устрою тебя в отеле «Сен-Сюльпис»? Мои испанские друзья дали мне письмо управляющему. Это довольно скромная гостиница, но я… я не хочу никого видеть. Никого, кроме тебя, Луи. Все будет как в прежние времена, правда? Когда мы жили на Левом берегу. Когда я была неизвестной и все мы были изгнанниками. Помнишь «семью»? И мою визитную карточку? Леди Грета Мак-Леод! С гостиницами в Париже трудно, но, думаю, сумею добыть номера в «Сен-Сюльпис». Дадим на лапу — и ключик наш.

— У меня нет денег, — пробормотал я, противясь ее благотворительности.

— А кто у тебя их просит? — парировала Герши, разминая мне шейные мышцы. — Не волнуйся, дорогой. У меня хватит на двоих. Теперь мой черед позаботиться о тебе.

— Откуда у тебя деньги?

Пусть лжет, я-то знаю, откуда. В Лионском кредитном банке на ее счету лежат пятнадцать тысяч фраков. Переведены немцами на имя Х-21.

— Есть немного. И потом хочу кое-что заложить. Какая женщина теперь носит такие браслеты, как тот, что подарил мне Андраш, если она не любовница одного из «королей черного рынка»? Кроме того, хочу перезаложить виллу. Без возражений, Луи. Я хочу освободиться от прошлого!

— Кто этого не хочет? — с горечью отозвался я.

Свой браслет она продала еще до приезда в Виттель. А вилла давно была заложена-перезаложена.

— Ведь я… уже не молодая, — произнесла Герши. Это было так не похоже на нее, что я вздрогнул. — Но у меня есть великолепный план. Милый, когда эта… ужасная война кончится, знаешь, что я сделаю? Открою салон сакральных восточных танцев! Блестящая идея, верно? Мое искусство переживет меня. Я не хочу больше танцевать, я передам свой талант ученице. Какой-нибудь великолепной девушке, которую мы отыщем. Мы, слышишь? Ты будешь постановщиком для моей maitresse de danse [119], и мы будем пользоваться колоссальным успехом.