Покров для архиепископа - Тримейн Питер - Страница 31

Настоятельница Вульфрун стремительно выпрямилась. На мгновение она перестала теребить свой плат и уставилась на Фидельму, словно не веря своим ушам.

— Как вы смеете говорить со мною так? — прошептала она. — Я саксонская принцесса!

— Кем вы были, не имеет значения. Важно, кто вы есть сейчас, а сейчас вы служите Христу.

Вульфрун некоторое время сидела, открывая и закрывая рот. Наконец она взорвалась:

— Как вы смеете… вы, ирландская… ирландская деревенщина! Я принцесса Кента. А вы — вы вообще знаете, кто вашотец?

Эадульф в ужасе видел, как щеки Фидельмы заливаются краской. В первый момент казалось, что ирландка вот-вот разразится настоящей бурей ярости в ответ на такое оскорбление, но потом Фидельма смогла сдержаться и откинулась на спинку стула, натянуто улыбаясь. Она заговорила, и голос ее был ровным и мелодичным.

— Мой отец, как и ваш, настоятельница Вульфрун, — это Господь, которому мы служим…

На тонких губах настоятельницы еще отчетливее отразилось презрение, но прежде чем она успела ответить, Фидельма продолжила:

— Тем не менее, если вас так заботят мирские дела, а не вера, которой вы должны быть преданы, позвольте сказать вам следующее. Моим земным отцом был Файлбе Фланн мак Айдо, король Кайсила и Манстера, и мой брат Колку сейчас правит там. Здесь нечем хвастаться, это не моя заслуга. Важно то, кто я сама. В данный момент я — защитник суда брегонов моей страны, которому дано поручение от военного коменданта и номенклатора этого дворца расследовать убийство.

Эадульф изумленно уставился на нее. Фидельма никогда прежде не упоминала о своей семье и происхождении. Монахиня все так же спокойно глядела на высокомерное лицо саксонской настоятельницы.

— Когда я вступила на путь служения вознесшемуся Христу, я приняла его учение о том, что все мы перед Ним равны. Знаете ли вы, как сказано в послании к Тимофею: «Богатых в настоящем веке увещевай, чтобы они не высоко думали о себе и уповали не на богатство неверное, но на Бога живого, дающего нам все обильно для наслаждения».

С искаженным от гнева лицом настоятельница Вульфрун вскочила, так что стул отлетел назад. Ее плат соскользнул, и стала видна шея. Фидельма чуть сузила глаза, когда ее взгляд уловил там багровый след — старый шрам от раны или язвы. Вульфрун бушевала, не замечая упавшего плата:

— Я отказываюсь сидеть здесь и выслушивать оскорбления от этой… этой…

Не находя слов, она развернулась и вылетела из комнаты. Фурий Лициний бессильно смотрел на все это. Эадульф сел и покачал головой.

— Теперь у тебя есть враг, Фидельма, — с сожалением произнес он.

Фидельма выглядела спокойной, только на щеках еще пылали пятна, а в ясных глазах плясали странные огоньки.

— У кого нет врага, у того никогда не будет и друга, — заметила она. — Можно судить о человеке по его врагам, и я бы предпочла, чтобы обо мне судили как о враге этой женщины, нежели как о ее друге. — Она повернулась к Лицинию: — Попытайтесь найти сестру Эафу и привести ее сюда втайне от настоятельницы Вульфрун.

Ошеломленный юный тессерарий вскинул руку, впервые салютуя Фидельме.

— Зачем втайне? — с удивлением спросил Эадульф, когда Фурий Лициний вышел.

— Вульфрун очень деспотична. Неужели это только глупость, или у ее надменности есть какая-то причина? Не пытается ли она скрыть что-то под маской наглого высокомерия?

Саксонец поморщился.

— Она хвалится очень влиятельной родней, Фидельма. Я бы на твоем месте был поосторожнее.

— Они имеют влияние только в саксонских землях. Я не собираюсь появляться там, когда уеду отсюда.

При мысли об ее отъезде Эадульф внезапно ощутил легкую тревогу и не мог понять отчего.

— В любом случае, — сказал он, — мне не кажется, что настоятельница Вульфрун добавила много нового в нашу копилку.

Фидельма была в раздумьях.

— Но зато она показала, что не готова открыться для разговора, и предпочла спрятаться за своим высокомерием. Не Овидий ли еще сказал, что лучший способ защиты — это нападение?

Эадульф хмурился, раздумывая.

— Но что она могла скрывать?

Фидельма усмехнулась.

— Это-то нам и предстоит выяснить.

Эадульф чуть кивнул. Потом сказал:

— Но какое значение для расследования может иметь то, что скажет Вульфрун?

Фидельма протянула к нему руку и положила ладонь на его предплечье.

— Кажется, ты просто повторяешь свой вопрос, Эадульф. Давай подумаем. — Она откинулась на стул. — Почему она так стремится защититься, что ей приходится нападать? Это просто такой нрав, или она знает что-то особенное?

Эадульф взглянул на нее растерянно и ничего не сказал.

— Я думаю, — продолжала она, помолчав, — я склоняюсь к тому, что дело в ее характере. Я слыхала об этом Анне, которого она называет своим отцом. Раньше он поклонялся Водену, а потом был обращен в истинную веру. Насколько я знаю, у него было несколько дочерей, и он стал таким пламенным христианином, что всех их сделал служительницами Христа. Известно, что бывает, когда отцы заставляют дочерей выбирать то, что угодно им, отцам, а не то, что выбрали бы сами дочери.

— Но что могут делать дочери, кроме как быть послушными воле отца? — возразил Эадульф. — Разве не писал святой Павел: «Дети, будьте послушны во всем родителям вашим, ибо это благоугодно Богу»?

Фидельма нежно улыбнулась.

— А разве не писал Павел и этого: «Отцы, не раздражайте детей ваших, дабы они не унывали»? Но я все время забываю, что мы с тобой выросли в странах с разным правом. Мне всегда казалось, что у саксов дочери — это что-то вроде имущества, которое продается и покупается по прихоти отцов.

— Но саксонский закон ближе к тому, чему учил Павел, — уверял ее Эадульф, зная не понаслышке, сколь отличается положение женщины в Ирландии. — Павел говорил: «Жены, повинуйтесь мужьям своим, как прилично в Господе. Ибо муж над женою, как Христос — над Церковью…» Мы следуем этому закону.

— Я все же предпочитаю то, как заведено у нас, где у женщины, по крайней мере, есть выбор, — раздраженно ответила Фидельма. — Не нужно воспринимать как непреложную истину каждое слово Павла, ведь он был человек, и человек своей страны, иной страны, чем моя. Кроме того, и в его стране не все были с ним согласны. Павел был сторонником безбрачия для клириков, считая, что плотские отношения препятствуют высоким устремлениям души. Кто же поверит в это?

Эадульф был поражен.

— Это должно быть так, потому что это было причиной грехопадения Адама и Евы.

— Но как же плотская любовь может быть причиной греха, если это необходимо для продолжения человеческого рода? Неужели мы должны поверить, что Господь хотел, чтобы мы канули в небытие, если сделал размножение грехом? Если это грех, тогда почему Он не дал нам другого способа размножения?

— Павел сказал в Послании к Коринфянам, что брак и деторождение — не грех, — мягко заметил Эадульф.

— Да, но добавил, что это менее богоугодно, чем безбрачие. Я думаю, уже то, что Римская церковь призывает своих членов к безбрачию, таит в себе большую опасность.

— Это не более чем предложение, — возразил Эадульф. — Еще с Никейского собора и по сей день Рим только советовал священникам ниже епископа не жить со своими женами и, фактически, не жениться. Но никогда не запрещал.

— Рано или поздно запретят, — ответила Фидельма. — Иоанн Златоуст выступал против сожительства между монахами и монахинями в Антиохии.

— То есть ты против безбрачия?

Фидельма сморщила нос.

— Пусть те, кто хочет сохранять целомудрие, его сохраняют. Но не нужно требовать этого от всех остальных, независимо от того, хотят они того или нет. Разве не грех это против Господа — утверждать во имя Его, будто мы не можем служить Ему иначе, чем отвергая Его? Отвергая одно из величайших Его творений. Разве не сказано в Сотворении Мира: «сотворил Он мужчину и женщину, и благословил их, и сказал им: плодитесь и размножайтесь…»? Кто мы такие, чтобы это отрицать?