Приходи в воскресенье - Козлов Вильям Федорович - Страница 84

— Я больше не дам тебе повода… — улыбнулась Юлька.

Когда я ровно в одиннадцать переступил порог кабинета первого секретаря горкома партии Бориса Александровича Куприянова, он, энергичный и озабоченный, давал указания своему техническому секретарю. Очевидно, в первое мгновение он не заметил на моем лице ядреный, достигший первой зрелости синяк. Скула выпирала наподобие печеного яблока, веки отекли и отливали густой синевой, а глубоко спрятавшийся в узкой щели красноватый глаз воинственно блестел. У меня было такое ощущение, будто меня вчера лягнула лошадь и оставила на моем многострадальном лице след тяжелой стальной подковы.

Секретарь, бросив на меня изумленный взгляд, вышла, и Куприянов, предложив сесть в кресло, наконец повнимательнее взглянул на меня. Не без тайного удовольствия я наблюдал за тем, как меняется его широкое крупное лицо: озабоченное выражение сначала уступило место искреннему удивлению, затем удивление переросло в растерянность и, наконец, пришло негодование, а тут уж до гнева рукой подать. Куприянов побагровел, сильные волосатые пальцы его нервно застучали по коленкоровой папке с надписью «к докладу».

— И вы пришли ко мне? — наконец вымолвил он, с усилием подавляя гнев и презрение.

— Вы меня сами вызвали к одиннадцати, — невинно заметил я, искоса взглянув на часы. Но так как правый глаз из-за опухоли почти ничего не видел, я поднес руку к левому глазу. Все эти манипуляции с часами повергли секретаря горкома в еще большее негодование.

— В таком виде ко мне?! — почти выкрикнул он.

— Ах вы про это, — криво улыбнулся я и осторожно дотронулся до щеки. — Видите ли, там у нас, на стройке…

— С крана сорвалась балка и ударила вас но глазу… — перебил он, саркастически улыбаясь. — Или прямо на вас обрушилась стена?

— Что-то в этом роде, — невозмутимо ответил я.

— Надеюсь, что на этот раз обошлось без жертв? — ехидно спросил Куприянов.

— Пострадал я один…

Куприянов поднялся с кресла и, сжимая одной ладонью другую, заходил по ковровой дорожке. Наступила продолжительная пауза. Когда секретарь оказывался за моей спиной, я поворачивал голову и косил на него своим уродливым глазом. Впрочем, Куприянов не смотрел на меня, он о чем-то напряженно думал. И когда на тумбочке зазвонил один из телефонов, он трубку не снял. Телефон позвонил и замолчал; наверное, трубку сняла секретарь.

— Максим Константинович, я вас вызывал вот по какому делу, — спокойно начал Куприянов, расхаживая по кабинету. Я понимал его: смотреть на меня было свыше его сил. Мне и самому-то было противно видеть себя утром в зеркале.

— На днях состоялось бюро обкома партии, где, в частности, разбиралось ваше дело… — Здесь Куприянов запнулся, и мне показалось, что в голосе его прозвучали нотки сожаления. — Бюро обкома партии не утвердило наше решение о вынесении вам строгого выговора с занесением в учетную карточку, хотя и признали, что ваши действия и методы руководства заводом достойны всяческого осуждения… — Куприянов резко остановился и, повернувшись ко мне, взглянул прямо в глаза. Наткнувшись взглядом на мой синяк, сморщился, как от зубной боли, однако, преодолев отвращение и утратив официальный тон, воскликнул: — Какого черта вы не пришли в горком и откровенно не рассказали мне о ваших замыслах? Почему вы решили, что вас здесь не поймут? Уж, наверное, горком партии не меньше вас заинтересован, чтобы завод выпускал высококачественную продукцию… Не спорю, может быть, мы сразу бы и не пришли к общему соглашению, но, по крайней мере, не нанесли бы столь ощутимого удара экономике нашей области, а не спеша, не поря горячку, внедрили бы в производство все ваши нововведения. Согласитесь, ваша главная ошибка — это то, что вы не поверили нам и взяли всю ответственность на себя.

— Я не считаю это ошибкой, — твердо ответил я. — Давайте будем откровенны, Борис Александрович. Ведь, чего греха таить, еще существует у нас инерция, текучка, бюрократизм… До сих пор новое, передовое с трудом пробивает себе дорогу. Находятся люди, даже занимающие высокие посты, которые кладут под сукно ценные для народного хозяйства изобретения… так меньше риска, хлопот. И вы отлично знаете, если бы я пошел по проторенной дорожке, проекты Любомудрова еще долго не были бы осуществлены.

— Значит, вы пошли на риск в надежде, что если вас ожидает удача, то победителей не судят?

— Очевидно, эта формулировка устарела, — усмехнулся я. — Меня осудили.

— И все-таки я не пойму, на что же вы рассчитывали?

— Просто мне, как коммунисту и руководителю, стало совершенно ясно, что выпускать плохую продукцию я больше не имею права, это и есть самый настоящий обман государства, заказчиков, тем более что под руками великолепные проекты, которые можно внедрить в производство без ощутимых затрат, а под боком качественное сырье, которое не надо привозить бог знает откуда!

— Вы по-прежнему работаете начальником строительства у Васина? — перевел разговор на другое Куприянов.

— Мой договор с колхозом скоро кончается. Дело в том, что у нас нет деталей для строительства в колхозе домов оригинальной конструкции. Как вам известно, завод прекратил выпуск новой, с таким трудом налаженной продукции и снова штампует детали для типовых стандартных домов…

— И каковы ваши дальнейшие планы? Не собираетесь покинуть наши края?

— Я еще не думал об этом, — ответил я. — Надеюсь, что если я попрошу открепительный талон, вы мне в этом не откажете!

— А я думал, вы борец, — усмехнулся Куприянов.

— Я уже победил, — отомстил я ему. — Больше мне не с кем и незачем бороться.

— Странный вы человек, Максим Константинович, — задумчиво сказал секретарь горкома. — Неужели вас совершенно не волнует ваша личная судьба?

— Да нет, почему же?

— Вы даже не спросите, что же решило бюро обкома партии, не собираемся ли мы вас восстановить в прежней должности?

— Меня вполне удовлетворила и та информация, которую вы мне любезно сообщили, — усмехнулся я.

— А если мы вам снова предложим возглавить руководство заводом, что вы на это скажете?

— Я вам дам совершенно точный ответ: я не приму должность директора, если завод будет выпускать старую продукцию, если же предполагается пусть даже постепенный переход к новому производству, я готов хоть сейчас приступить к работе даже рядовым инженером.

— Это последнее ваше слово?

— Больше мне нечего добавить.

Куприянов и вида не подал, что его это задело.

— Я обо всем доложу секретарю обкома, — сказал он.

Поняв, что аудиенция закончена, я поднялся. Пожимая руку и глядя на меня с улыбкой, Куприянов спросил совсем другим тоном:

— Как это вас угораздило, Максим Константинович?

— Не в пьяной драке, — сказал я, с трудом сдерживал улыбку, так как знал, что тогда мое непропорциональное лицо примет еще более ужасное выражение. — Я вступился за девушку, которую ударил один негодяй.

— Кстати, вы еще не женились?

— Моя девушка с норовом, — сказал я.

— Мы ее обяжем в партийном порядке… — пошутил Куприянов.

Я не стал ему говорить, что это не поможет: Юлька беспартийная…

7

Любомудров нервничал, то и дело бросал взгляды на автобусную остановку, отвечал на мои слова невпопад. Его волнение было понятно: Ростислав Николаевич уезжал в Ленинград и, по-видимому, ожидал, что его придет проводить и Валерия, но до отхода поезда оставалось пятнадцать минут, а ее все еще не было.

Заразившись его волнением, я тоже поглядывал на остановку. К ней подъезжали большие автобусы, но среди пассажиров Валерии не было. День выдался пасмурный, моросил мелкий дождь. Блестела крыша серой громады вокзала, блестели зеленые вагоны пассажирского поезда «Полоцк — Ленинград», стоявшего на первом пути. Пофыркивая, медленно подкатил красный тепловоз и мягко прицепился к составу. Раздался шипящий звук: машинист проверил тормоза. В багажный вагон грузчики заталкивали тяжелые ящики, бумажные пакеты.