Приходи в воскресенье - Козлов Вильям Федорович - Страница 40

— И вы стали снова бывать у них?

— Редко, — ответил он. — А когда прихожу, то чувствую себя не в своей тарелке… Как бы вам это объяснить… Он просто подавил меня своим благородством, что ли? И, несмотря на мою настороженность к нему, я ни разу не почувствовал недоброжелательности с его стороны или малейшей служебной придирки… Он для меня загадка!

— А Валерия?

— Если он — загадка, то Валерия — вообще неразрешимая тайна, — усмехнулся он. — Как само мироздание…

— У них дети есть?

— Был мальчик, но погиб. Вместе с учительницей отправились за город. Разожгли в лесу костер, и кто-то из ребят потихоньку подложил в огонь неразорвавшийся снаряд… Несколько человек ранило, в том числе и учительницу, а их Севу наповал убило осколком…

Он замолчал, я тоже не знал, что сказать. И в этот момент что-то мягко забарабанило в брезентовый верх «газика». На лобовое стекло просыпалась снежная струйка. Это огромная сосна сбросила на нас с ветки белый груз.

Я включил мотор и, дав ему немного прогреться, тронулся с места. Промерзшие шины заскрипели.

— Я завидую вам, — сказал я, выехав на накатанную дорогу.

— Это интересно, — усмехнулся он. — Чему же?

— Вы любите, — сказал я.

8

— Ну что ж, красивые картинки, — сказал Бутафоров, захлопывая папку.

— Картинки? — пристально посмотрел я на него.

— Когда мы строили в Зеленой зоне базу отдыха для трудящихся, можно было бы использовать эти проекты, — сказал он. — А то наши строители нагородили там всякой всячины. Противно смотреть.

— Со временем к черту снесут и построят новые красивые дачи, — сказал я. — Или вот такие же дома, как на этих проектах. Жалко нам, что ли, государственных денег?..

— Ты что-то темнишь, — взглянув на часы, сказал Николай. — Рассказывай, да только побыстрее: у меня в пять встреча с избирателями.

— Я и не знал, что ты депутат.

— В будущую сессию и тебя выберут, — сказал Бутафоров.

— Вряд ли, — усмехнулся я, подумав, что один бог знает, что будет со мной к будущей сессии.

— Ну, что у тебя?

— Ты знаешь, я хочу такие дома делать на заводе, — сказал я.

— Ну и делай, — усмехнулся Бутафоров.

— Значит, одобряешь?

— А почему я должен возражать? — удивился он.

Тогда я все подробно рассказал ему: и про заказ Васина, и про нашу поездку в Стансы, и про новый экспериментальный цех, который мы задумали досрочно создать, и про то, что министерство ни за что не поддержит меня, а напротив…

Николай резанул меня посуровевшим взглядом, снова придвинул к себе папку и на этот раз стал подолгу и внимательно рассматривать каждый чертеж. Широкое усталое лицо с седой прядью на прорезанном глубокими морщинами лбу все больше хмурилось. Он машинально взял из пачки, лежащей на письменном столе, папиросу, нащупал спички и закурил. Глаз он не отрывал от документов. На миг весь окутался густым синим дымом. Ладонью разогнав его, наконец уставился на меня. Так смотрят на тяжелобольных: сочувственно и отрешенно.

— Это же… самоубийство! — выдавил он из себя. — Ты что, спятил? Завод всего один квартал работает, и работает неплохо, мы тебя за это на бюро отметили, а ты хочешь сорвать государственный план! Честное слово, Максим, сколько я работаю, но с таким случаем сталкиваюсь впервые…

— Мы выпускаем детали для дерьмовых домов, а я хочу делать хорошие дома, в которых людям будет удобно жить. Разве это преступление?

— А как же все остальные заказчики? Они тебе миллионы перечислили?

— Вот я их и порадую отличной продукцией.

— Так ведь твои дома дороже! А заказчики тебе больше не заплатят ни гроша! Они исчерпали свою смету. Где же ты деньги возьмешь?

— Денег у нас на счету много.

— Но они не для этого предназначены, — повысил голос Николай. — Тебе нужно послать эти чертежи в ГлавАПУ Госстроя СССР для разработки нового типового проекта. В наше время строить дома можно только с участием банка, садовая ты голова! Если ты выпустишь продукцию и не реализуешь ее, то банк не даст тебе ни гроша. Чем же ты будешь рассчитываться с рабочими? Не выполнишь план — у тебя не будет фонда зарплаты! И потом Государственная комиссия! Она вряд ли согласится принять строения, выполненные не по типовым проектам. Понимаешь ли ты, Максим, всё против тебя?

— Николай, не мешай мне три месяца! — попросил я. — И увидишь, все будет в порядке.

— Это же государственное предприятие, а не твоя собственная лавочка…

— Я знаю.

Николай с сердцем ткнул окурок в пепельницу и, опершись сильными руками о стол, поднялся. Светло-серые с голубизной глаза его сузились, стали жесткими, на выбритых щеках заиграли желваки.

— Пошли к первому, — сказал он. — Мы должны поставить его в известность.

— Я пришел к тебе не как к секретарю горкома, — сказал я. — Как к другу.

— Не думал я, Максим, что нам так мало придется поработать вместе… — Николай, все еще упираясь кулаками в стол, громоздился над ним, как скала.

— Ты меня раньше времени не отпевай, — спокойно сказал я. — И сядь, пожалуйста, у тебя такой грозный вид…

Бутафоров потер большой рукой крепкий подбородок — я услышал шелестящий скрип — и снова опустился в кресло.

— Ты так хорошо начал, — совсем другим голосом заговорил ол. — Ей-богу, Максим, я от всей души порадовался за тебя… Честно говоря, я ведь не верил, что из тебя получился настоящий руководитель. Раньше-то у тебя этих задатков не было… И Куприянов переменил к тебе свое отношение… не без моей помощи. Ведь это его была идея назначить директором завода своего, местного человека. Он и кандидатуру подобрал… И признаться, то, что министерство прислало тебя, он воспринял как щелчок по носу… Конечно, он мужик разумный и уже успокоился. Главное, что завод заработал. И заработал неплохо… И вдруг такой финт! Как теперь и ему в глаза погляжу?

— Он не барышня, и нечего ему в глаза смотреть, — сказал я. — А теперь послушай меня внимательно. Я в партии почти столько же, сколько и ты. Как коммунист, я считаю, что мы не должны выпускать для жилых зданий эти примитивные панели и блоки… Для служебных помещений и скотных дворов они годятся, а для жилья — нет! Я в этом давно убедился, побывав на строительстве у Васина. Ни один здравомыслящий колхозник не переедет из своей деревянной избы в наш железобетонный сарай с примитивными удобствами, а если и переедет, то через год станет проклинать всех нас, кто удружил ему такое жилище… Ты помнишь, с моим отцом в строительном тресте сразу после войны работал инженер Ягодкин? Ну, который еще мне мотоцикл подарил? Так вот однажды я слышал его спор с архитектором, забыл его фамилию… он еще все время говорил: «Интэрэсное дело!» Ягодкин утверждал, что нужно строить дома навек: красивые и удобные, как строили в старину, а архитектор возражал, мол, это неправильно: люди живут в землянках и рады будут любой хибаре, лишь бы поскорее оттуда выбраться. Он стоял горой за дешевое стандартное строительство. Поначалу весь город заменили этими сараями, а потом спохватились… Кстати, все эти стандартные дома на бывшей Торопецкой улице сейчас подчистую сносят и на их месте строят современные многоэтажные здания… Я не берусь осуждать архитектора, может быть, он был и прав в том, сорок шестом послевоенном году, но сейчас другое время, Коля, и мы не можем подсовывать людям неудобные, примитивные дома! Понимаешь, не та нынче ситуация, когда люди перебираются из землянок в стандартные домишки и законно считают, что им повезло. Сейчас они хотят жить по-человечески в красивых удобных домах, которые простоят десятки лет! И которые мы умеем строить. И не надо будет их потом снова сносить.

— Ну ты это уж слишком, — заметил Николай.

Слушал он меня внимательно, и, как мне показалось, голубоватый ледок в его глазах немного растаял. И на часы он больше не посматривал, наверное, забыл про своих избирателей, а мне ему об этом напоминать не хотелось: мне нужно было ему все как есть выложить, пока он слушает…